Спаси и Сохрани

      Чимин не помнил, как провалился в сон по приезде в гостиницу, но, несомненно, о себе дали знать и бессонная ночь накануне, и масса потрясений. Когда он проснулся, за окном сгущались сумерки — было уже далеко за семь часов вечера, а значит, поезд, который должен был доставить воспитанника в пансион, умчался без него.       Чонгук нашёлся за игрой в шахматы в холле на первом этаже. Он не предпринимал попыток разбудить юношу, словно его умысел заключался в том, чтобы задержаться в Лондоне. Вполне очевидно, что поездка целиком и полностью являлась прихотью мистера Чона, решившего показать Чимину одну простую истину — мир огромен и многолик.       — Куда мы направляемся? — юноша, невзирая на неосведомлённость, не боялся идти по тёмной улице за Чонгуком.       Поздний вечер превращался в мрачную ночь, газовые фонари освещали пространство вокруг, выстроившись в линию, точно стражи Лондона. Стук копыт и недовольное фырканье лошадей, уставших и голодных, оповещали о приближении свободного кеба, что искал пассажиров. Запах угольного дыма смешался с запахами прошедшего дня и стал стойкими духами Лондона, которые даже дождь не сумел смыть.       Толпа давно рассыпалась, и люди, сродни муравьям, исчезли в глубинах города. Лишь некоторые ещё бродили, прячась в густых тенях зданий. Казалось, и нашего путника желала проглотить тьма, но Чонгук — уверенный и сильный — подобно фонарям излучал свет, который не давал мальчишке затеряться.       Мужчина ни одним движением не заставил усомниться в себе, и Чимин ему безоговорочно доверился. Если бы мгла вдруг ожила и совершила нападение на прогуливавшихся в столь поздний час, юноша и не вздрогнул бы, ведь мистер Чон был рядом.       Они ступали широко и неспешно, словно весь этот огромный и беспросветный город принадлежал им и повиновался каждому их шагу. Два джентльмена, которые, определённо, держали удачу за хвост и могли перешагнуть целое море. Брусчатка вторила под ботинками ровным цокотом, а тусклый лунный свет, выглядывая из-за облаков, ложился тонкой серебристой вуалью на лужи. Чонгук взял воспитанника за руку, будто опасался потерять его во мраке переулков. И вот они остановились у неприметного здания, похожего на глубоко спящее животное, которое мерно дышало. Мистер Чон галантно распахнул дверь перед Чимином и с полуулыбкой пригласил внутрь.       — Позволь пригласить тебя в закрытый клуб для джентльменов. Я покажу тебе то, что доныне было сокрыто от твоего взора, — с загадочным видом молвил мужчина, закрыв за собой дверь.       Чимин прикусил губу, почувствовав лёгкое волнение, и продолжил подниматься по высоким ступеням столь медленно, сколь мог. Желание, чтобы Чонгук нагнал его, и они шли нога в ногу, соприкасались плечами и слушали дыхание друг друга, стало сильнее разума. Тогда голос мистера Чона звучал бы ближе, его тепло ложилось бы на кожу мальчишки, а не терялось бы в прохладном воздухе.       — Поэтому ты настаивал на моём приезде в город? — всё же юноша решил остановиться и оглянуться на мистера Чона, шедшего позади.       Во мраке лестничной площадки мужской силуэт не пугал, а, наоборот, притягивал к себе, отчего голова мигом закружилась.       Чонгук также замер на нижней ступени лестницы, подняв глаза на Чимина, который преодолел пролёт и схватился за перила — лишь бы удержаться на ногах. Пронзительный взор человека, милого сердцу, оказался сильнее слов и поступков. И мальчишка ловил ртом эмоции и трепетал в полутьме в ожидании ответа… Но повторить вопрос он не решился, ибо нечто сокрытое звенело в воздухе меж ними.       Дыхание давно сбилось, ноги и руки онемели, а непослушные губы еле слышно бормотали заученное: «Отче наш, сущий на небесах… да будет воля Твоя… избавь нас от лукавого…». Обувь отозвалась тихим скрипом, оповещая о приближении мужчины, который неумолимо поднимался к принявшему без всякого сопротивления свою участь юноше.       — Не совсем из-за этого, — его голос звучал обволакивающе и паляще, словно полуденное дыхание лета средь лугов. И Чонгук в любой миг мог превратиться в неподвластное пламя, которое сожжёт сады, рощи, посевы. Он определённо знал об этом, точно дитя, играющее со спичками. — Мне хотелось, чтобы ты немного развеялся. В той атмосфере пребывать непрестанно невозможно. Я служу в пансионе всего несколько месяцев, а уже ощущаю себя на краю безумия.       Мистер Чон, поравнявшись с воспитанником, произнёс последние слова еле слышно, пряча взор в темноте, а руки за спиной. Быть может, он прятал кое-что ещё, но никто об этом доподлинно так и не узнал.       Чимин пытался поймать чужой взгляд, а когда тот встретил его так дерзко и неожиданно, он, стушевавшись, отвернулся, ибо не был способен вынести… Чего же? Безумия, что оказалось заразно! Эмоций было столь много для мальчишки, столь много для одного вечера. На сей раз он требовательно и с напором сжал губы, не дозволяя себе издать ни единого звука. Из глубин сердца и разума доносились строки порока, покаяние же было давно забыто.

Я буду бежать, покуда сердце по вам скучает, А перестать не могу — сил уже нет, это за гранью. И вздохнуть, выдохнуть, упасть. Не могу остановиться, только В ярко-красную бездонную пасть Путь мне проложен вереницей.

      Да, он знал — в глубине чужих глаз пряталась его погибель. Но соблазн был столь велик, что Чимин пошёл на смерть и встретился с бездонной глубиной, которой принадлежали все его стихи. Юноша вдруг, совершенно растерявшись, поймал себя на мысли, что мистер Чон давным-давно догадался обо всём. Быть может, даже раньше, чем он сам.       — И в чём проявляется твоё безрассудство? — Чимин не успел удержать дерзкие слова, прозвучавшие донельзя лично.       На миг ему показалось, что мужчина, который не торопился нарушать тишину, склонился ближе к нему, а его тело качнулось навстречу, подобно маятнику, ведомому невидимой силой. Однако это было лишь наваждение, порождённое тьмой и неоспоримой симпатией, которая уже не поддавалась отрицанию.       Чонгук скрыл смысл своего последнего взора в густой тени лестничной площадки. И крупная дрожь овладела юным телом. Виной тому стал то ли сквозняк, гуляющий по лестницам дома, то ли щекочущее предчувствие важности сего момента.       — Не столь важно. Это мелочи, — мистер Чон постучал в ближайшую дверь и отступил на шаг, разрешая мальчишке первому войти в новое общество. — Мы пришли.        Дверь отворили без промедления, словно с той стороны лишь ждали, когда гости изволят постучать. В проёме показался мужчина со своеобразной, легко запоминающейся наружностью: густая тёмная борода нависла над тонкими губами, а тяжёлые брови — над маленькими чёрными глазами. На вид он был раза в два старше Чонгука, который без колебаний шагнул внутрь и обменялся с хозяином дружескими приветствиями. Их руки сомкнулись в крепком пожатии, и встречающий исчез в глубине квартиры, предоставив гостям полную свободу.       Помещение встретило духом старой мебели, терпким ароматом виски и густым табачным дымом. Оно влекло к себе и в то же время отталкивало жаждущего познаний мальчишку. Чонгук обернулся к Чимину, который неуверенно задержался на пороге, словно обдумывая: бежать прочь или же остаться. Тогда мужчина протянул ему руку, жестом выражая поддержку и негласное обещание защиты.       Юноша не желал показывать посторонним свою слабость и, проигнорировав безмолвное предложение, с гордо поднятым подбородком прошёл мимо Чонгука, на что тот улыбнулся ещё шире. Вновь мистер Чон оказался где-то позади, тенью, стражем, силой. Чимин с комом в горле шёл по слабо освещённому коридору, прислушиваясь к отголоскам смеха компании незнакомцев.       Отступать было некуда, да и не хотелось. Жажда узреть неизвестное оказалась сильнее страха, и юноша без промедления шагнул в сладостный туман табачного дыма, клубящегося в гостиной. Но, вдохнув полной грудью, он едва сдержал приступ кашля, резко остановившись. Испуг вновь завладел трепещущей душою.       В тот же миг мистер Чон, не ожидавший заминки, налетел на спутника. Чимин спиной ощутил твёрдость чужого тела, грубость ткани костюма и крепкую силу — всё прочее потеряло значение. Сердце унеслось вдаль, лёгкая поволока застлала взор, воздух зазвенел, пусть лишь на краткое мгновение… Ибо мужчина тут же отпрянул, не допустив ни малейшей складки на сюртуке, и лёгким, но настойчивым движением подтолкнул воспитанника вперёд.       Взбудораженные разговоры в приглушённом свете люстр тактично прервались, и внимание присутствующих обратилось к двум фигурам, остановившимся у входа. Чимин проглотил страх с надеждой, что тот больше никогда не займёт первенство, и внимательно осмотрелся, не разрешая себе ни капли румянца иль дрожи. Точно его не пугали липкий шёпот, незнакомые голоса и настойчивый запах алкоголя и сигар.       Помещение наполнилось тягучей, точно пьяной, музыкой фортепиано. Спёртый воздух никого не смущал, мужчины расслабленно сидели в креслах, некто стоял, опираясь на дубовый стол, а кто-то занял целый диван, закинув ноги на подлокотник и драматично прикрыв глаза рукою. Все они курили дорогие сигары, держали бокалы с янтарной жидкостью и полушёпотом обменивались краткими замечаниями. Их лакированные туфли ярко блестели, пытаясь ослепить непривыкшего к подобному юношу. Туман, созданный дымом, словами и дыханием, преображал мир, будто окрашивая его в неизведанные тона. Чимин ещё не мог подобрать подходящее слово, чтобы описать атмосферу, которая поглотила его естество, и не мог понять, нравится ему или нет подобная перемена.       — Здравствуйте, мистер Чон. Весьма рады вас видеть! Давно не захаживали. Сегодня вы прилетели к нам с птенцом? Позвольте поинтересоваться, из чьего гнезда он похищен? — с горьковатой улыбкой и толстым налётом иронии произнёс один из джентльменов. Он решил прилечь на диван, закинув ногу на ногу, и глядел на прибывших с невыразимой скукой.       Чимин не мог отвести взор от обуви, ослепившей его. Казалось, весь мир лежал под этими роскошными туфлями, в которых можно было увидеть собственное отражение. «Лишь подойди и поцелуй нас!» — умоляла обувь мальчишку, который впоследствии не запомнил ни лица того мужчины, ни других особых примет. Посему прозвище мистер Чёрные Туфли показалось ему самым удачным.       А вот в кресле подле дивана восседал мистер Бородач — тот, что открыл дверь. Он добродушно засмеялся, оценив колкую шутку, и принялся за курительную трубку. Остальные члены клуба продолжали с интересом наблюдать за происходящим.       — Здравствуйте, господа. Летал я далече в сей раз, — Чонгук дружелюбно и открыто поприветствовал каждого, и в нём не нашлось ни тени наигранности. Невооружённым глазом было видно, как дорого ему это общество.       Быть может, именно эти люди и это место некогда стали пристанищем для мистера Чона в его трудные дни. Юноша, выудив из глубин души всю храбрость, отринул мелкие тревоги и решился встретить вечер с достоинством. Ибо если для Чонгука были столь значимы прокуренная комната и суровые мужские лица, то в том заключалось великое доверие.       — Это мой милый друг, воспитанник пансиона, где я имею честь работать, замечательный человек и просто невероятный юноша — Чимин Мейер.       Услышав высокопарное представление своей скромной натуры, юноша слегка пошатнулся и испытал некую боязливость из-за прикованных к нему взглядов. Задержав дыхание и совладав с робостью, он почтительно поприветствовал джентльменов, которые выражали подлинное любопытство новой персоной в их кругах.       Предполагалось, по правилам хорошего тона, что следовало ожидать дальнейшего знакомства с каждой личностью. Но нескольких мгновений для господ было достаточно, чтобы сделать унылый вывод — мальчишка из провинции не оказался достоин даже наигранной вежливости.       Сие не ускользнуло от внимания мистера Чона, который сгладил шероховатости остротой ума и задорным настроением — несомненно, молодой врач пребывал в прекрасном расположении духа. Он незаметно провёл воспитанника к свободному креслу, не прекращая беседы, а после покровительственно стал подле него, держась за высокую спинку.       Чимин не запомнил, как бокал с жидкостью цвета заката оказался в его руке, но до сих пор слышал тихий заботливый шёпот: «Осторожно, это очень крепкий напиток, можешь не пить». Невзирая на предупреждение, его губы тотчас испытали языки пламени и позволили им обжечь пищевод. Это нужно было для смелости, а не из-за мальчишеской прихоти сотворить нечестивое. Однако удержать выражение лица равнодушным никак не получилось.       Разразился дружный хохот, отчего атмосфера тут же перестала быть накалённой добела. Непорочность юной души сумела добраться до чёрствых сердец, и все злые усмешки преобразились в снисходительные улыбки. Мистер Чёрные Туфли возобновил беседу с соседом с усами, приковывающими внимание — те были витиевато закручены и служили предметом гордости мужчины, который не преминул пальцами разгладить их иль закрутить в спираль. Нетрудно догадаться, что уточнять, какое прозвище получил сей джентльмен, не имеет смысла. Музыка вновь полилась в уши медовой патокой, дым от сигар плыл облаками под потолком, пытаясь укрыть посетителей закрытого клуба, словно одеялом.       Чонгук оказался втянут в весьма неоднозначную дискуссию, а именно такими случались все разговоры о политике, и великолепно парировал заявления мистера «Забавные усы».       — Природа творит нас подобными, но общество не может существовать без иерархии. Кому-то уготовано править, другим — повиноваться. Таков порядок вещей!       — Порядок вещей? Позвольте! Из-за этого «порядка» страдают люди! — не сдержавшись, воскликнул мистер Чон и в порыве сжал плечо мальчишки, даже того не заметив. Опомнившись, он не смутился и не отнял руку, лишь начал медленно, с нажимом разминать твёрдые мышцы, точно пытаясь расслабить и их, и себя.       Спор набирал обороты. Раздавались пылкие фразы, смех, аплодисменты и в конечном итоге прозвучали громкий тост и звон бокалов — как многоточие в извечном столкновении радикалов и консерваторов.       Но Чимин более не был в силах сосредоточиться на происходящем, ибо чужое прикосновение, столь незначительное в проявлении и невыносимое во власти, было лишним. Чужие пальцы проникали под плоть и бередили душу, которая отзывалась молящим о пощаде криком.       Юноша не мог и представить, что его отклик окажется столь стремительным: то ли виной тому была капля крепкого напитка, смочившая горло, то ли сама незнакомая компания. Вдруг он резко вскочил с кресла, точно подброшенный неведомой силой. Взор его остановился на красочной картине пышногрудой дамы. И всё же голова продолжала кружиться, словно весь мир утратил опору.       Непонимание, досада и печаль обратились к тому, кто всколыхнул смуту в незащищённом сердце. Чимин не осмелился оглянуться на выражение лица мистера Чона и, не проронив ни слова, устремился прямо через всю комнату к тому, что могло стать его подлинным спасением, — к книгам.       Он заворожённо скользил кончиками пальцев по выцветшим корешкам старых фолиантов, томов в кожаных переплётах, желая распахнуть их, вникнуть в содержание, и в то же время медлил, наслаждаясь прелестью сокрытых тайн, запечатлённых на страницах. Но даже вдали от мистера Чона тяжесть привязанности не ослабевала и продолжала тянуть, как железная цепь.       — Цените книги? — послышалось рядом.       Чимин даже не шелохнулся. Алкоголь позволил ослабить вожжи и увидеть сцену в гостиной точно со стороны. Была ли то смелость иль безучастность, не представлялось возможным понять. Даже если бы посреди комнаты развернулось кровопролитное сражение, в котором стулья и диван превратились бы в баррикады, а табачный дым — во мглу, накрывшую поле перед артиллерийской канонадой, Чимин не придал бы тому значения. Его спокойствию и непоколебимости в тот миг могли бы позавидовать мраморные статуи Вестминстера.       — Несомненно, — Чимин одарил мистера «Бородача» лёгкой улыбкой и кивком головы в знак уважения, игнорируя разочарование — его диалог с произведениями прервали.       Слегка повернув голову, дабы внимательнее изучить профиль малознакомого мужчины, юноша увидел в зеркале отражение неведомой утончённой фигуры. Тот человек являлся истинным джентльменом. Всё, как и полагалось в высшем обществе: чёрный фрак, из-под коего выглядывал кремовый жилет; рубашка с высоким воротом и шейный платок, завязать который требовало особого искусства и усердия. Юноша в зеркале казался расслабленным, небрежно держал бокал с вином и взирал на Чимина прямо и бесстыдно.       Их окружали почтенные джентльмены, но лишь одно отражение казалось неотъемлемой частью сего круга. На краткий миг Чимина охватило странное чувство. Образ в зеркале предстал иным человеком, в то время как внутренние ощущения никак не перекликались с внешним видом. Быть может, он и впрямь сумел бы стать благовоспитанным, достойным мужчиной, коему всегда рады на подобных собраниях. Его бы ожидали, встречали с улыбкой, слушали с вниманием, хлопали по плечу и аплодировали по окончании пламенной речи. Казалось, всё было предначертано, и единственная дорога простиралась пред ним. Это был бы благоприятный исход, но…       Почему же, когда Чимин признал в зеркале себя, сразу почувствовал себя самозванцем? Внутренние противоречия одолели его, и мальчишка не дал себе прельститься мнимым великолепием. Вместе с тем чрезмерное совершенство и показное изящество окружающего общества рассеялись, подобно миражу. Вежливость и манеры обернулись карикатурными фальшивками, не стоившими ровно ничего.       Легко было распознать истинные отношения между отдельными персонами, чрезмерная вычурность и жеманство выдавали их. Правила этикета либо забывались, либо становились не более чем театральным представлением на потеху прочим.       Увы, подобное зрелище не ограничивалось одной лишь затуманенной гостиной или же Лондоном. И когда сей образ ясно открылся пред ним, Чимин побледнел и крепче сжал ножку бокала. Ощущение жгучего отторжения к возвышенному этикету, пустым приличиям и обществу, что сияло в золотой раме ярче рассвета, овладело им.       Молчание затянулось. Чимин взял с полки книгу в потёртой обложке из-за скуки и желания окончить разговор. Мистер Бородач, который ростом едва ли мог сравняться с юношей, не спешил уходить.       — Это чтиво нелепо. Вы не держали в руках настоящие книги, — нечто ещё, помимо вежливости, присутствовало в хриплом голосе.       Глаза мужчины были похожи на две чёрные пуговицы. На первый взгляд они казались добрыми, но нельзя было упустить некую искру хитрости в них. Распознать истинные намерения сэра Чимин не пытался — тема беседы полностью захватила его нутро. Он внимательно посмотрел на произведение, но не заметил ничего предосудительного в нём.       — И что есть в вашем понимании эти настоящие книги? — любопытство сверкало в глазах, каждом слове и движении юноши, отчего собеседник хохотнул, пригубив крепкий напиток.       Он подошёл и склонил лицо неприлично близко к чужому уху. Чимин подавил порыв отшатнуться, ибо желал услышать нечто важное о литературе — о том, что волновало его с раннего детства. Нечто непременно важное собирались поведать шёпотом, который жирными каплями упадёт на кожу. Мистер Бородач нарушал правила этикета во время светской беседы, которая перетекала во что-то личное.       — Те, которые боятся читать при свете дня, прячут в закромах и учат наизусть, сжигая после, потому что быть застигнутым с настоящей книгой значит смерть, — обезумевшим дикарём, вполголоса бредившем о запретном, — именно таким предстал пред Чимином его собеседник.       Сухость в горле призвала немедленно выпить содержимое бокала, после чего юноша задержал дыхание. Его охватил настоящий страх, словно в комнату в следующий миг ворвутся констебли, грубо схватят мальчишку, который посмел нарушить порядок, и заключат под стражу. Пальцы ослабли, и книга выскользнула из них, стремясь упасть на пол. Мистер Бородач проявил немалую ловкость, подхватив том, поставил его на место и как ни в чём не бывало отошёл от юноши, безразлично глядя на стеллаж.       — Почему же эти книги не почитают, если они, как вы выразились, настоящие? — искренне удивился Чимин, с тоской взглянув на мистера Чона, который был увлечён спором неизвестного содержания.       Вот бы узнать, о чём так пылко ведают его уста!       Вместе с этим мальчишку посещали неоднозначные размышления, точно своими небрежными словами мистер Бородач сумел задеть его. Но не он же автор сей работы! Чимин, безусловно, любил всей душой каждое произведение, независимо от его содержания, ибо время и труд, которые вложил писатель, читались меж строк. А это уже стоило немалого! Какой силой воли должен обладать сей смельчак, раз не посрамился изложить на бумаге ход своих мыслей. Тем более невозможно угодить тысячам, нет, миллионам людей, ведь вкусов, мировоззрений и восприятий имелось ровно столько же. Понравится та иль иная книга, решала тысяча мелких деталей, создающих письмо. Как можно было предопределить это и найти «настоящие» книги?       — Всему виной идея, которую смиренно несут строки, — кратко ответил мужчина, пробиваясь чрез поток глубоких рассуждений, и удалился к товарищам.       Чимин нахмурился, пытаясь ухватиться за призрачную мысль, но было поздно… Она улетела, подгоняемая выпитым алкоголем и небывалой лёгкостью. Юноша был потрясён мощью этого человека, который и правда являлся верным слугой идеи, ведомой лишь ему одному. Тот смело нёс её в массы, пусть и шёпотом в закрытом клубе.       Стало ли Чимину интересно? Несомненно. Хотел бы он прочитать одну из книг, именуемую «настоящей» по мнению мистера Бородача? Понять его ход мыслей? Естественно. Иной вопрос, будет ли он это делать…       Несмотря на наивность и ещё не совсем сошедшую припухлость, указывающую на юный возраст, Чимин не считал себя глупцом, который бездумно тянулся ко всему неизведанному. Он обладал не абы каким любопытством, пытливостью ума и своенравностью. Но он совершенно не хотел прятать под половицей ещё книги. Его храбрости с горем пополам хватало на несуразные стихотворения и небольшие произведения, взятые на время у доктора.       И пусть те фолианты были вечными, великими, пусть дышали справедливостью и истиной, однако их не могло быть в жизни Чимина. Не сейчас, не этим летом, не в семнадцать лет, не в этом году и даже не в этом десятилетии.       Быть может, когда-нибудь сие обернётся занятием для души, а может статься — Чимин и сам создаст нечто подлинное. Мистер Бородач просчитался, вознамерившись написать свои идеи на чистой душе. Для всех присутствующих юноша оставался не более чем лёгкой добычей для личных целей, а отнюдь не равным собеседником.       Что ж, тем лучше.       Чимин взял новый бокал с вином и направился к мистеру Чону, прислушиваясь к оживлённым беседам. Его всё ещё волновало, о чём сейчас рассуждал мужчина.       Общество, окружившее его, без умолку жужжало, подобно улью. Джентльмены то легкомысленно попирали правила благопристойности, то, напротив, держались за них с педантичной строгостью. Казалось, эта квартира лежала за чертой государства и была неподвластна законам.       Чимин не смотрел на брюзжащих незнакомцев, не замечал взоров на себе, не останавливался более. Он видел лишь Чонгука, который активно жестикулировал и широко улыбался, о чём-то вещая мистеру Чёрные Туфли.       Оживлённый, бесстрашный и непременно громкий мистер Чон был неотъемлемой частью картины высшего общества, являясь одним из статных мужчин, запечатанных в элегантные костюмы и держащих сигару возле рта. Приглушённый свет, дым и еле слышные звуки игры на фортепиано добавляли атмосфере некой романтичной завершённости. Чонгук что-то сказал, быть может, искромётно пошутил, и курительная комната наполнилась басистым смехом. Его принимали и уважали. Скорее всего, именно по этой причине стерпели навязанного им мальчишку, который был больше похож на потерянную лань, чем на мужчину.       — Вы изволите говорить, что не питаете уважения к парламенту?! — расслышал Чимин разгневанный тон мистера Чёрные Туфли, сверлившего Чонгука яростным взглядом.       Остановившись возле мистера Чона, юноша подобрался в ожидании неминуемого конфликта.       — Он налагает обязательства на потомство, — мистер Чон оставался хладнокровен, пока его оппонент терял последние капли терпения. — Неужто члены парламента будут править даже после смерти?       — Совершенно верно, а как иначе? Почём знать, какое будет следующее поколение? — недовольный джентльмен вскочил и прошёлся по комнате широким шагом, спрятав кулаки в карманы.       — «Каждое поколение имеет право управлять собой» — разве не справедливо? Как смеет одно поколение надевать цепи другому? Никак! — всё же слова мистера Чёрные Туфли сумели задеть Чонгука, который всё добавлял громкости своему уверенному голосу.       — Ах, эта пресловутая справедливость! — мужчина поставил пустой бокал на стол, сдержав порыв бросить его в стену. Его грозный голос был наполнен враждебностью и острым сарказмом. — Будьте так добры ответить: если каждое поколение будет разрушать и строить заново, не утонет ли мир в крови? Во Франции подобные радикальные порывы ни к чему хорошему не привели!       — Мне нравится видение мистера Пэйна: Человек не создан для того, чтобы быть собственностью другого человека. А что мы видим сейчас?       В комнате воцарилась тягостная тишина. Некоторые джентльмены, глубоко задумавшись, потягивали крепкие напитки, некоторые — не скрывали надменных насмешек.       — Вы слишком юны, чтобы понять — «Права человека» опасное произведение. Не зря оно запрещено! — громогласно изрёк мистер Чёрные Туфли, подводя черту сего спора. Выйти из него победителем для него было единственным верным решением для приятного окончания вечера. — Эти романтичные идеи невыполнимы! В устах простолюдина они звучат, как зов к мятежу.       — Сэр, в ваших словах присутствует львиная доля правды! — общество одобрительно закивало, точно имея право решать, кто выиграл в словесном сражении.       — Может, этого и боятся джентльмены, ибо кто мы без народа? — сего никто не услышал, кроме Чимина, который желал поведать Чонгуку, как его речи горячо и трепетно откликнулись в нем.       Гул голосов и всеобщая незаинтересованность в продолжении перепалки повернули течение бесед в иное русло. Но естественная непринуждённость испарилась. Мистер Чон продолжительное время в раздумьях смотрел перед собой, игнорируя подопечного рядом. И юноша решил занять место напротив него, чтобы хоть взором выразить поддержку и понимание.       Когда же их глаза схлестнулись, в них разгорелись языки пламени, которые разрослись на щедро политой алкоголем почве. Мятежные мысли, необдуманная смелость и ощущение щекотки под рёбрами бороздили Чимина, как могучие штормовые волны одинокий корабль. Мальчишка не мог оторвать глаз, точно его приковали навечно. И холод, и жар, и засуха, и метель поочерёдно испытывали его на прочность. Содержимое бокала тёплой рекою упало в желудок. Бровь мистера Чона взметнулась вверх, а уста еле заметно изогнулись в дерзкой улыбке. Иль это всё почудилось мечтательному юноше.       В следующий миг послышался заразительный хохот, привлёкший внимание остальных. Чонгук отвернулся. И момент превратился в мираж, привидевшийся обезвоженному человеку в пустыне.       Минуты тянулись мягко и сладко в табачном дыме. Грезилось, эта ночь со всеми развлечениями никогда не окончится, но вот очередная композиция на фортепиано затихла, а новая не заполнила пространство. И Чимин ощутил некую пустоту в груди. Диван словно пытался его проглотить, обувь стала невыносимо неудобной, а голова тяжёлой.       Мистер Бородач встал посреди зала с книгой в руках. Все присутствующие замолчали и обратили взоры на него. Сие действо непременно было обязательной частью каждой их встречи. Некая тайна будто соединила нерушимой клятвой всех джентльменов, собравшихся в закрытом клубе, чтобы потешить своё самолюбие, отыскать новые приключения и поделиться своими открытиями. Когда мужской голос начал вещать неслыханные строки произведения, столь непростительного и пагубного, Чимин перестал дышать. Запретный текст, услышь который — попадёшь в ад, проникал в сознание мальчишки. Сперва захотелось закрыть уши, ибо не лишь читать, но и слышать — грех, но секунды бежали, джентльмен читал, а юноша не мог упустить ни единого слова. Это был обжигающе холодный глоток морозного воздуха в сём пыльном городе. Нечто необъяснимое, новое и тлетворное.       «Бог, как противоположность человеку, как нечеловеческая, то есть не индивидуально человеческая, сущность, является объективированной сущностью рассудка. Чистая, совершенная, безущербная божественная сущность есть самосознание рассудка, сознание рассудком своего собственного совершенства. Рассудок не знает страданий сердца; ему чужды желания, страсти, потребности и, следовательно, недостатки и слабости, свойственные сердцу.»       Юноша был потрясён, отрывки произведения отражались в нём как в зеркале. Общество внимало, некто хмурился и сдерживал едкие слова на кончике языка, некто, затаив дыхание и прикрыв глаза, жил в строках.       «Лишь в сознании открывается ценность бытия, ценность природы. Почему существует вообще нечто, почему существует мир?»       Чимин не мог приобщить себя ни к первым, ни ко вторым. Ошеломление было столь велико, что мальчишка боялся потерять сознание. Молитвы, тщательно выученные, проникли в его мысли и гремели там, подобно колоколу. Все же они не могли заглушить голос человека, который решил поведать юноше об одной из «настоящих», по его мнению, книг.       «Религия есть свет духовный, преломляющийся в среде фантазии и чувства и показывающий одно и то же существо в двойном виде. Подобие есть единство разума, которое в сфере действительности прерывается благодаря непосредственно чувственному представлению, а в сфере религии — благодаря воображению.»       Мистер Бородач завершил чтение, а затем зал взорвался смехом и аплодисментами одних и хмурым молчаливым негодованием других. Религия всегда была той темой, что вызывала ненависть меж близкими. Что уж говорить о мужчинах, лелеявших зависть и надменность к ближнему в своих сердцах…       Чимин невольно познал ошеломление, он не знал, куда деть глаза, руки и всё своё тело. Эхо слов отзывалось в нем отторжением и восторгом одновременно. Посему единственное, что он мог сделать, — это поскорее упасть в забвение и не вспоминать въедливые речи из запрещённой книги.       Вместе с тем он испытал неожиданное облегчение, ибо судьба его с этого мгновения была предрешена. Чимин непременно ступит на дорогу, ведущую в ад, так чего же ему теперь бояться? Не существовало меры страшнее самой преисподней, а её уж не избежать.       Далее последовали часы свободного чтения, что поистине очаровало мальчишку. Тепло чужого смеха, звон бокалов и низкие, снисходительные голоса успокоили юную душу. Закралась даже дребезжащая надежда: быть может, он и впрямь сумел влиться в общество… Дела духовные оставили его мысли в покое, пока обладатель их плыл по бурным рекам сочинений, что зачитывались авторами как неописуемые шедевры. И находились в них в тот миг и острота ума, и ловкость рассуждений, и глубина, многослойность, уникальность. Отчасти — или даже вполне — тому способствовала уверенная манера подачи.       Но можем ли мы судить о подлинном величии сих работ? Это позволено было лишь впечатлительному юноше, который не замечал, как сменяются истории, а мысли разных людей повторяются. Ему очень хотелось уснуть на мягком диване, дабы ощутить, как утопаешь в лёгкости, но сознанием его уверенно и крепко владел мистер Чон.       Мужчина, беседуя с джентльменами и слушая их рассказы, не забывал о воспитаннике и отвечал на его туманные взоры взглядом кристально чистым, будто губ его вовсе не касались пьянящие напитки. И всякий раз на бессловесные вопросы, трепетавшие во взмахах ресниц юноши, он отвечал спокойными и нежными многоточьями. Возможно ли раз за разом попадать в самую суть? Должно быть, да, ибо Чимин ощущал себя подстреленной уткой, которую мистер Чон нёс в своё поместье, ухватив за хвост.       Приглушённые голоса продолжали монотонное и нудное чтение, точно молитвы. Новые повести, стихи, краткие рассказы сыпались на мальчишку, и он чувствовал, что задыхается от изобилия и многообразия искусства, смешавшегося с алкоголем и табачным дымом. Ничего ему не запомнилось. Мысли не шептались в закромах сознания. Причиной же дрожи было отнюдь не произведение того господина, у которого нет занимательного прозвища. Но всё же… Всё же он был поражён новизною эмоций.       Всё услышанное, увиденное и прочитанное столь разительно не походило на этот вечер, более смахивавший на сон. Быть может, в том и заключалась тайна подлинного: узреть, что есть воистину настоящее (и речь здесь не только о книгах), возможно лишь тогда, когда решишься раскрыть глаза и шагнуть навстречу неизведанному. Надлежало позволить себе прожить это, а уж потом решать, чем оно было.       Нечто, скрывающееся в лабиринте сознания, вышло к юноше навстречу и раскрыло ему свои объятия. Именно люди создавали искусство: творили его руками, устами, силой мысли, находили его и возвышали. И те, кто остался стоять в стороне от сей великой возможности, навеки были лишены прекрасного.       Посему не было столь важным, отличается ли творение от сотни тысяч других иль нет; не имело смысла, в чём уступает оно классикам, сколько людей его познают и что скажут. Ибо для тебя сие дитя уже станет истиной. Оно будет настоящим.       Чимин замер, подняв голову к потолку, где открывался необычайный узор. Там не было вычурности: мягкие тона, золотистые штрихи образовывали силуэт античного храма, украшенного листьями аканта, и две человеческие фигуры.       «Если можешь — твори, ведь именно ты создаёшь историю. Неважно, в полутёмной гостиной, глядя на чужое искусство, или в крохотной комнате пансиона, пряча листы под половицей! Твоё произведение достойно, чтобы мир его увидел!»       Мысли путались, но громко звенели в ушах юноши, забывшего о джентльменах, о недопитом бокале и даже о Чонгуке.       Он невольно опустился на диван, точно повторяя позу мистера Чёрные Туфли, и был уже далеко не здесь. Ему чудился жар южного солнца, тёплый солёный бриз и неспешные философские речи. Там, в воображении, он не стыдился собственных строк, не ведал страха, не помышлял о конце жизни. Его стихотворения вовсе не походили на возвышенные поэмы Данте, были несуразны, наивны и плаксивы, словно младенцы. Но именно в этом заключалось их достоинство: они были его «настоящими» произведениями.              Слёзы тихо намочили веки. Чимин опустил глаза, полные благодарности, на мистера Чона и заметил, с каким рвением и жаром светился его взор, когда тот внимал происходящему вокруг.       Когда последний рассказчик окончил повесть и под общие овации вернулся к мягкому креслу, мистер Забавные Усы долго и многозначительно посмотрел на Чонгука, а после, как бы между делом, поинтересовался:       — Сегодня, как обычно, воздержитесь, мистер Чон?       Напряжение сквозило во всём: в лицевых мышцах, в неестественно широкой улыбке, в самой позе. Казалось, столь порядочный джентльмен обратился в мальчишку, готового пуститься наутёк из этой комнаты. Мистер Забавные Усы также заметил резкую перемену в настроении товарища и после краткого отказа утешающе похлопал Чонгука по плечу — словно сам проходил сей путь и прекрасно понимал, каково это: дебютировать в роли автора в обществе писателей. Пусть и непризнанных.       Изящная роспись померкла, мысли умолкли, и с необычайной громкостью к Чимину возвратились гомон голосов и мужской смех. Юноша вынырнул из-под толщины воображения, пытаясь осмыслить услышанное и совладать с собою. Неужто мистер Чон был причастен к искусству без согласия на то? Он страдал от тяжести творчества? Ему не хватало смелости излить эмоции на бумагу? Ни один из вопросов не был задан вслух. Но мысль, что, быть может, сей мужчина, излучающий свет, разделяет с ним тяготы и прелести вдохновения, повергла Чимина.       Расслабляющий аккомпанемент не выполнял свою задачу — ноктюрн бил в самое сердце, в то время как откупорили очередную бутылку с увеселительным напитком.       Юноша так и не решился поднять волнующую естество тему. Кабы он совершил это, Чонгук подарил бы ему такую же холодную улыбку, отстранился и сделал вид, что ничего не слышал.       Время текло неумолимо медленно, а после — гналось опрометью. Разговоры лились развилистой рекою, вино подливалось в бокалы, но общество растратило былой азарт. Настал миг самых откровенных тем, ибо лишь глубокая ночь и алкоголь способны смыть позор. Чимин выбрал бы остаться в неведении, если бы мог, но отрывок разговора, не предназначенного для посторонних ушей, долетел до него.       — Прочёл я на досуге одну весьма любопытную книгу Джона Клеланда. И как теперь забыть то, что выжжено навеки в воображении? — шёпотом поделился неизвестный джентльмен, который сидел за спиной юноши.       — Кажется, я догадываюсь, что именно вы читали… — его собеседник понизил тон. Послышался шорох, а после ошеломляющее, — Женщина, жаждущая наслаждения, а не покорная овца — вот чего не хватает в литературе. Да и в жизни тоже.       — Не пристало говорить об этом здесь… — несмотря на слова, мужчина не казался раздосадованным и не торопился прекращать беседу.       Тем временем уши Чимина покраснели.       — Вы первым подняли эту тему. Согласитесь, сладострастие — вовсе не порок для женщин. Какой соблазн, когда дама смело говорит о желаниях, а не, закрыв глаза, отворачивается от любовника.       Безнравственность услышанного поразила юношу до глубины души, но сбежать иль даже пошевелиться он не мог. Его сердце неслось галопом в попытке врываться из груди, руки еле заметно задрожали, безвольно опустившись.       — Вы правы. Не потому ли большинство джентльменов предпочитают своим жёнам девиц лёгкого поведения? — с ощутимой ухмылкой молвил мужчина, а следом послышалось одобрительное похлопывание по плечу.       Оставалось лишь надеяться, что смысл сей постыдной беседы остался вне досягаемости мистера Чона, который сидел чуть поодаль. Чтобы утвердиться в этом, следовало бы внимательно изучить доктора, но мальчишка не мог повернуть головы. Его зрение покрылось плотной дымкой, а кожа пылала изнутри. Можно было предположить, джентльмены оставили продолжение сей распутной темы для более удобного случая. Но тишина не внушала покоя. Мелодия уже не казалась столь чарующей, вино — сладостным, а обществом — интересным.       Вдруг раздался глухой удар напольных часов, прокатившийся по комнате двенадцать раз, точно само время напомнило о своём присутствии.       — Нам однозначно не хватает женской компании! — громче произнёс один из мужчин, не стыдящихся откровенных тем.       Большинство присутствующих одобрительно закивали, и беседы в небывалой живостью заполнили зал. Чимин будто прирос к мягкой обивке, не зная, как себя вести. Правила этикета умалчивали о подобных случаях.       Чонгук, долго не раздумывая, отставил бокал в сторону и, поднявшись, подошёл к воспитаннику. Выражение его лица открылось мальчишке. Замешательство и неловкость читались в блуждающем взоре, поджатом подбородке и резких движениях. Стремление немедленно покинуть сие место охватило его. Мистер Чон доподлинно слышал всё до последнего слова и был осведомлён: он в этом не одинок. Сие открытие вызвало у Чимина куда более яркий румянец — тот, что перетекал со щёк к шее и прятался под воротом рубашки, — нежели похабные откровения.       — Неужто покидаете нас в столь ранний час? — поднявшись следом за Чонгуком, спросил мистер без забавного прозвища.       Вежливость и лёгкая досада представлялись не более, чем инструментом, используемым часто в уставах благопристойности.       — Благодарю за прекрасный вечер. И пусть час для столицы ещё ранний, но мне и моему другу предстоит долгий путь к отелю, — учтивости мистеру Чону было не занимать.       После краткого рукопожатия Чонгук простился с остальными джентльменами, которые крайне живо выражали разочарование и недовольство. Они предлагали раскурить ещё одну сигару, выпить бокал за английскую армию и встретиться как-нибудь. При сём все прекрасно сознавали, что это пустые разговоры, не более. Как только Чонгук покинет их общество, о нём в лучшем случае забудут, как о прошлогоднем снеге.       Чимин держался в стороне. Смущение отпустило его, но легче от сего не стало. Он теребил манжет рубашки в надежде на скорое прощание.       Некто с особым негодованием вымолвил, словно было совершено непростительное преступление:       — Не припомню, чтобы мистер Чон наведывался с нами к куртизанкам.       — И не вспомните — такого не было, — ответил иной джентльмен, который в тот миг с хитрым прищуром пожимал руку Чонгука.       — Истинный джентльмен! Не то что мы с вами, господа, — изрёк мистер Бородач, и раздался всеобщий хохот.       Его фраза представлялась как нечто особенно приятное и почтительное, но постепенно начала обретать мрачные, давящие тона.       Чимин вглядывался в морщинистые лица, застывшие в снисходительных гримасах, подкрученные усы и мимолётные взоры, которыми обменивались мужчины. Их рыхлые тела, втиснутые в дорогие костюмы, и манерные движения вызывали желание отвернуться.       И вдруг Чимин прозрел. Ничего более привлекательного и манящего не осталось в сём карикатурном обществе. Ах, как же мальчишка ошибался в силу своей неопытности! Эти господа мнили себя теми далёкими античными богами, чьи росписи украшали дома по всему миру. Они никогда и не думали принимать мистера Чона за равного себе. Они лишь оставляли видимость иного, затеяв занимательную игру, и с наслаждением наблюдали, как их расположения пытаются заслужить.       Возможно, Чонгук всё прекрасно знал… Ведь он, определённо, являлся умнее, опытнее и лучше юноши, что так мало повидал в жизни!       Каждая их реплика сквозь туманную любезность была пропитана притворством. Гостиная вмиг потеряла былой блеск, сигаретный дым начал нестерпимо жечь дыхательные пути, а от запаха алкоголя в горле встал ком. Дурман исчез — мысли прояснились.       — Быть может, наш юный товарищ желает присоединиться к поиску приключений, — мистер Чёрные Туфли, решив проявить энтузиазм, обратился к Чимину и своевольно взял его под руку, точно подталкивая согласиться.       Будь юноша слабее в тот миг, точно растерялся бы, но в нём жила смелость и небрежность в отношении этикета. Чимин резко отстранился от малознакомого человека и стал подле мистера Чона. Он более не мог считать этих людей выше себя. Определённо, в этих стенах дозволено было звучать многому запретному, однако сие нисколько не умаляет истинной сути собравшихся джентльменов. Чимин не утверждал, что был выше их. О, нет. Но чище — несомненно.       Смятение исчезло без следа. Возможно, всему виной внезапное желание стать опорой для того единственного человека, что не отвернулся от одинокого мальчишки. Это общество не заслуживало внимания столь доброго и открытого человека, как мистер Чон. Оно вмиг обратилось в отвратительно коварную топь.       Если буду смотреть в сторону, противоположную принятой,       Вполне вероятно, стану калекой с шеей вывернутой.       Ничего не спасёт от косых взглядов, порчи и сглаза,       Будет вечно преследовать меня болезная гримаса…       Судьба такова — на простыне жизни стать грязным пятном,       Воплощеньем порока, бесчестием и, непременно, мутным бельмом.       Возжелает жизнь, чтобы я молил, стонал… Грезил излечиться!       Но я глянул прямо в ваши однообразные лица!       Истошная лихорадка убьёт меня скоро, предположим.       Лучше ничего не придумать — ничто не поможет!       Жить мне отныне больно… С суставами вывернутыми,       Но вижу я иное — то, что сокрыто за вашими затылками.       Сии картины оплачены горем, слезами омытыми.       Хотите — отрубите мне руки, ноги отрежьте пилами!       Но вам не понять, не поверить, со мной не поспорить…       Умереть с улыбкой на лице — отнюдь не о вас повесть.       — Чрезмерно благодарен за довольно неожиданное предложение. Но мне неинтересны подобные связи, — с уст повеяло неторопливым морозом.       Непроницаемый взор юноши был направлен на входную дверь, что медленно приближалась. Как бы сильно ни хотелось ускориться, Чимин продолжал идти неспешно, шаг за шагом.       Мистер Чон хотел было что-то добавить, но, передумав, лишь последовал за внезапно преобразившимся существом. Казалось, стоило подойти слишком близко к юноше — и норовишь превратиться в ледяную статую. Быть может, Чонгук осознал, что перед ним уже далеко не мальчишка.       — Ох, не смешите меня! Все мы там будем рано ли поздно, — засмеялся мистер Чёрные Туфли, не отступая от своего.       Хохот мужчин, которые остались за спиной, звенел в ушах. Как же были низки эти люди, мнящие из себя великих. Всё, что было в них — это смелость читать запрещённые строки в четырёх стенах и делиться своими, донельзя простыми и избитыми. Давайте от всего сердца поблагодарим их за услугу, которую они неосознанно оказали юноше. Ибо иногда один миг способен изменить видение целого мира.       — Быть может, вы и все. Но я не подхожу под эту категорию, — Чимин пропустил вперёд Чонгука и остановился в дверном проёме.       Невзирая на внешнюю холодность и остроту, его сердце пылало огнём, а ум порождал и тотчас сжигал бессчётные строки.       Никто и ничего из окружающего никогда не имело над ним власти. Даже собственное отражение, которое так желало стать частью сего общества. Всё это являлось мишурой, да и только…       — Неужто вы равнодушны к прелестям дам? — фраза, столь нагло брошенная в спину юноше, не возымела должного эффекта.       Никаких обид, стыда и робости. Лишь острая усмешка расцвела на уверенном лице. Присутствующие её лицезрели, когда Чимин повернулся к ним. Вокруг юноши был разыгран спектакль в театре нелепостей, где ему и Чонгуку выпали роли главных актёров.       — Да, равнодушен, — слова казались лёгкими, небрежными, ничего не значащими. — Коль речь идёт о страсти, я отдаю предпочтение мужской плоти.       На деле же последняя фраза стала победным выстрелом в словесной дуэли. В богатой гостиной наступила гробовая тишина. Фортепиано умолкло, джентльмены недоумённо застыли, и лишь сигареты продолжали тлеть. Дверь хлопнула, поставив точку и избавив от вымученных прощаний. А после общество услышало топот двух убегающих людей и отголоски их радостного смеха. Понять столь дивное поведение было не под силу.       Улица встретила Чимина прохладными объятиями, остужая пыл и помогая расправить лёгкие, которые, чудилось, забыли, как дышать в том затхлом помещении. Ветер погладил разгорячённые щёки и, казалось, готов был поднять тонкое тело от радости воссоединения с юной душой. Позади слышались быстрые шаги мистера Чона, спешившего догнать дерзкого воспитанника. Смех рвался наружу, и Чимин разрешил ему просто быть в эту минуту в притихшем городе, который точно наблюдал за безудержным порывом человека.       Вдыхая полной грудью прохладный воздух, юноша вышел на брусчатку, освобождённую от экипажей, и высоко поднял руки в стороны. Не ведая, что творит, он перебирал пальцами в воздухе, словно по клавишам фортепиано, а лёгкий ветер трепал его волосы и играл с воротом рубашки. Рассекать воздух, подобно птице, парящей от радости в ночи, — не это ли было проявлением настоящей свободы?       Перед глазами до сих пор отчётливо стояли растерянные лица джентльменов. Один сэр уронил монокль, второй — челюсть, а третий, тот самый мистер Чёрные Туфли, чуть было не встретился носом с паркетом (обувь подвела хозяина). Маскарадные маски растаяли, оставив лишь морщины, в глубине которых читалась брезгливость.       Джентльмены оказались беззащитны пред правдой, которую по правилам этикета не подобает ни говорить, ни знать. Беззащитны и нелепы. Быть может, они осознали, что сами стали актёрами собственного представления.       Чимин закружился, вглядываясь в тёмное небо. Звёзд в Лондоне не существовало, ибо они не любили внимание многолюдных городов. Чимин считал себя бунтарём, который не слушался воспитательниц, нарушал правила и пропускал ужины. Кто же знал, что на самом деле глубокий страх до сих пор сковывал его изнутри. Он жил глубже, добирался до сути, смешивался с непринятием и отречением, а ещё не собирался так просто покидать мальчишку.       Но всё же, в тот вечер Чимин сделал огромный шаг навстречу исцелению. Хотелось разобраться, чего он боялся: чужого мнения, будущего, принятия решения, что изменит его судьбу иль самой судьбы. Всё было не тем. Юноша решил обязательно как следует подумать об этом, но не сегодня.       Вдали от пансиона и напыщенного общества мир вмиг стал ясным. Дым развеялся и явил нечто простое, но верное. Дело было не в месте, а в людях и установленных ими правилах.       Чимин ещё вчера знал наверняка: каменные стены поместья давят на него, а собственная комната является темницей. Сегодня же встреча с джентльменами принесла массу открытий. Наверняка, если бы в поместье обитали иные личности, ничто не омрачило скорое возвращение туда мальчишки.       Чимин не мог ухватиться за одну мысль, кружась и глядя, как под веками падают его собственные звёзды. Он чувствовал себя старше, смелее, свободнее. Юная безрассудность и первая влюблённость вырастали из сердца тонкими гибкими стеблями, тянулись к небу из-под лопаток и переплетались меж собой, даруя мечтателю крылья.       Всё вокруг плыло, но приближающееся лицо мистера Чона было видно как никогда отчётливо. Мужчина поджал губы и глядел внимательно, слегка сощурившись. Что же он желал увидеть в лике воспитанника? Чимин истолковал серьёзность не в свою пользу. Действительно, его поступок оказался весьма эгоистичным и необдуманным. Но смех продолжал проситься наружу.       Прикрыв рот, юноша ступил навстречу Чонгуку и совершил непоправимое: без слов первым взял его за руку и заглянул в тёмные глаза в надежде утонуть в них. Что бы он ни намеревался там отыскать, он нашёл и уверенно потянул мистера Чона в сторону, противоположную той, где находилась их гостиница.       Бежать в неизвестность оказалось весьма весёлым занятием, особенно когда ощущаешь тепло чужой ладони в своей. Чонгук не сопротивлялся, и вскоре к заливистому смеху добавился ещё один — искренний и глубокий. И те крылья, воображаемые, хрупкие и юные, дарили Чимину ощущение полёта.       Довольно скоро ноги путников ступили на мост, под которым простиралась бездонная и веющая холодом река. Мистер Чон, глубоко дыша, взялся за перила, но руку Чимина не опустил. Его глаза смотрели на город, тёмный с редкими огнями, а после нашли юношу и более не отпускали. Чимин отвернулся от столь прямого внимания в ожидании упрёков, воспитательных речей или выговора, но ничего не последовало вслед за пытливым взором. Тишина продолжала размеренно гладить по плечам, и юноша не мог надышаться ею.       — Ты безумен и не подвластен моему разуму. Точно буря, — сбито молвил Чонгук, точно в одной из далёких грёз, покрытой вуалью греха. Но сие было явью. Даже руку протягивать не надо было, чтобы дотронуться — ладонь уже покоилась в чужой.       Прилив неудержимого бесстрашия качнул юношу к мистеру Чону, дерзко сокращая жалкие сантиметры меж ними. И тут же краткая молитва пронзила взволнованное сердце.

«Боже, будь мне защитой от искушений и страха;

укрепи сердце моё, да не поколеблюсь».

      Только слова, обращённые к Всевышнему, никак не убавляли стремления поддаться порыву и прильнуть к…       — Что ты такое говоришь? Я заурядный мальчишка, который не в силах удержать эмоции в узде, — Чимин крепко сжал глаза, спрятавшись под ресницами, и слушал призрачный голос воспитательницы, ведущий его к свету. Идти на него совершенно не хотелось.       — Не следует зашивать свои уста, Чимин, — Чонгук отвернулся от города и реки и глянул на пустынную мостовую. Он ощущал себя неимоверно живым. — Ты непредсказуем, и в том вся твоя истина.       — Сегодня ты говоришь весьма чудно, — всё же рука выскользнула из жара в объятия холодного воздуха. Мальчишка поёжился — молитва стихла.       — Ты же понимаешь, что дорога в одно из любимых мест теперь для меня закрыта, — мистер Чон откинулся спиной на перила и подался ближе к собеседнику, так что их плечи соприкоснулись и, кажется, уже не помышляли разойтись.       — Придётся пережить сие упущение и не утонуть в страданиях, — усмехнулся Чимин.       В ответ раздался мягкий, обволакивающий смех. Быть может, после полуночи в Лондоне было не так уж плохо.       — Почему мы здесь? — с нескрываемым интересом спросил Чонгук, более не торопясь возвращаться в гостиницу.       Юноша же боялся поворачиваться к нему, поэтому, сжав ограждение ещё сильнее, глянул во тьму кромешную, что открылась пред ним. Он грешник, и посему преисподняя звала его.       Дабы исповедаться, Чимин поделился:       — Переброшенные через реку мосты похожи на конечности города, который желает спасти горожан от гибели… Только Лондон не ведает: своими руками подталкивает к неизбежному. Ибо, если глядеть на воду с моста, она манит куда сильнее. Всегда легче пасть на дно тёмной реки, где открываются врата в иной мир.       — В этом есть нечто трагичное, неизбежное и, признаюсь, поэтичное, — Чонгук отнёсся к сказанному без фальши и надменности. Раздумья опустили его взор на брусчатку. Быть может, в словах юноши он увидел нечто личное. Через минуту мужчина, словно очнувшись, поднял голову к небу и тяжело вздохнул.       Чимин, чуть повернувшись к нему, впитывал его профиль в надежде, что эта ночь никогда не кончится.        — Не хочешь стать лекарем? — голос мистера Чона укачивал мальчишку. Но вопрос был столь неожиданный, что слова долго не приходили на опьяневший ум.       — Не уверен, что способен выстоять в сражении за чужую жизнь, — мотивы сего предложения остались неизвестны Чимину, но от одной мысли о заботе его жалкая душа затрепетала и запела.       — Подумай об этом. Ты смышлёный. Я бы мог тебя обучить… — Чонгук потёр уставшие глаза, быстро заплутав в мыслях. Количество выпитого сказывалось и на нём.       — Неужто, дорогой мистер Чон, вы печётесь обо мне? — с мягкой иронией пропел юноша и в состоянии веселья повис на перилах, как маленький ребёнок, который желал намочить в воде ноги.       Чонгук тихо рассмеялся и прошептал еле слышно, точно страшась сказанного:       — Мне хочется, чтобы твоя жизнь стала светлее.              Чимин не успел ни ответить, ни убедиться в реальности фразы. Вымысел был вполне возможен, особенно если припомнить все те случаи, когда иных объяснений не находилось.       Мистер Чон двинулся по мосту, медленно отдаляясь от мальчишки. Его голос звал и настаивал следовать за ним:       — Нам пора возвращаться. Я нарушил столько обещаний и правил. Ох, о чём я только думал?       — Жалеешь, что привёз меня в Лондон? — Головокружение не отступало, и Чимин путался в ногах, пытаясь догнать мужчину, но не намеревался останавливаться.       — Ничуть. — Чонгук обернулся к юноше. — Но предстоит возвращаться пешком.       Вновь послышалась звонкая улыбка, которую невозможно было увидеть в темноте. Но Чимин, наконец-то оказавшись рядом, ответил на неё, позволяя ночи украсть у них несколько усмешек.       — Постой всего минуту. Моё сердце сегодня не знает покоя.       Он прижал ладонь к груди и прислушался к жизни под пальцами. Но сей миг прервали, и уже рука врача легла на область сердца — так своевольно и смело. Вторая же обхватила тонкое запястье и без преград нашла пульс. Почудилось, что задохнуться на воздухе, а не под водой, — это вполне вероятный исход событий для одурманенного юноши.       — Старайся дышать ровно, — строго произнёс Чонгук. Веселье и лёгкость исчезли, оставив лишь собранность и серьёзность.       — Да, доктор Чон.       Ослушаться Чонгука было высшей степенью непослушания для Чимина, и этот грех не привлекал его. Юноша покорно стоял, ощущая себя во власти другого, и не мог не отметить жар рук, цепкость взора, шум дыхания. Во мраке его глаза нашли полуприкрытые уста Чонгука и вглядывались в их контур, ловя каждый вздох. Его же рот приоткрылся и начал судорожно глотать воздух, ощущая холод. Встретить испытуемый взор мистера Чона Чимин не смел, прекрасно сознавая — он уже позволил сему человеку заглянуть в тёмные закоулки его души.       — Ничего неисправимого, всего лишь лёгкая тахикардия. Скоро пройдёт, — голос, точно ветер, провёл по щекам. И мужчина отступил.       Чимин плотно закрыл веки, надеясь, что сердце угомонится, разум очистится от опьяняющего вина, а прохлада ночи поможет ему обуздать чувства. Но нет. Расстояние меж ним и Чонгуком увеличивалось и представляло собой одну из самых жестоких насмешек судьбы. Но наглядно показывало юноше, сколь сладостно и горько ощущать его отсутствие или же присутствие — эту малость меж двух тел. Когда хочется шагнуть навстречу, притянуть и упасть в человека, потеряв себя в безумной агонии, и одновременно с этим отойти, любоваться издалека, лелеять в груди нежную тоску. Юноша не ведал, что лучше для души, ибо против неё расстояние обратилось в губительное оружие.       Погружённые каждый в свои думы, они двинулись к гостинице. Дорога оказалась не близкой, но редкостно нужной обоим. Свежий воздух обвевал их лица, словно смывая дневные заботы, и прогулка превратилась в тихое утешение после насыщенного дня.       Как вдруг Чонгук, отставший из-за глубоких раздумий, вскрикнул. Мальчишка с тревогой оглянулся и в темноте ночи увидел спутника лежащим на брусчатке. После секундного недоумения Чимин ощутил, как волнение засверкало молниями на кончиках пальцев, и опрометью кинулся к мужчине. А тот, после нескольких безуспешных попыток подняться, потирал ушибленный бок, пытался стряхнуть грязь с парадного костюма и столь неуместно и громко рассмеялся.       Ноги юноши онемели, железные цепи сковали нутро, а пелена из подступивших слёз застлала глаза. Чимин не мог понять, что произошло, но физически ощущал серьёзность ситуации. Весёлый смех сбивал с толку, пока Чимин всматривался во мрак, окружающий их, в ожидании, когда он обретёт обличие озлобленного преступника. Неужто было совершено нападение? Понимая свою уязвимость, мальчишка испугался пуще прежнего. Его волновало состояние мистера Чона.       Опустившись на колени подле мужчины, Чимин беспокойно и быстро принялся искать повреждения на ощупь, так как мало что мог разглядеть. Какая там интеллигентность?! К чёрту общество с его правилами приличия! Руки, объятые крупной дрожью, сжимали ткань брюк, фрака, рубашки, трогали чужую кожу, неловко прикасались к лицу, стараясь не навредить.       — Я, взрослый мужчина, поскользнулся на ровном месте, — громко заключил Чонгук, позволяя последним искрам смеха упорхнуть на свободу. Он хотел было схватиться за предложенный локоть, чтобы подняться, как тут же был остановлен.       Юноша, ведомый обострённым чутьём, начал внимательно изучать протянутую руку от плеча до мизинца и в последний миг, шумно выдохнув, сел прямо на брусчатку.       — Это кровь, Чонгук!       Он бережно переложил ладонь мужчины к себе на колени и потянулся к его голове, которая нестерпимо раскалывалась и звенела, точно церковный колокол. Без промедления мальчишка запустил пальцы в короткие волосы на чужом затылке и едва прикоснулся к коже. Ответом ему были громкий болезненный стон, заломленные брови и плотно сжатые веки. Чимин отпрянул и глянул на ладонь, уже зная, что увидит. Некая тёмная и липкая жидкость обволокла кончики пальцев, словно он окунул их в бокал красного вина.       — Ты ранен и слаб. До отеля путь не близок, а я… я не знаю, что делать. — Скользкий ужас проступал с каждым словом всё явственнее, подбираясь к загривку. Дыхание то учащалось, то почти исчезало, казалось, оно вот-вот готово сбежать. Юный голос становился всё выше и выше, срываясь на крайних нотах.       Под конец последнего предложения Чимин поймал себя на мысли, что недалёк от обморока. Ему виделось, как мошенники обирают их до нити, как кровь растекается необъятной лужей вокруг их бессознательных тел, как их хоронят в безымянной могиле, у которой нет надгробия. И никто никогда не узнает, куда исчезли молодой доктор и его воспитанник. Вмиг захотелось столько всего поведать Чонгуку — донельзя страшных и запретных вещей, которые подобно пчёлам под яростное жужжание вылетали из разворошённого улья. На кончике языка остались невысказанные признания, тайны и страхи, но им не суждено было вырваться наружу сегодня.       Мистер Чон в тот миг был воплощением спокойствия и умиротворения, пусть и не в очень выгодном положении. Его испачканная кровью рука нашла дрожащие и заледеневшие руки юноши и переплела их пальцы, мерно поглаживая тыльную сторону ладони. Неизвестно, помнил ли мужчина о том родимом пятне или судьба привела его к нему, но сие действие возымело эффект.       — Всё будет хорошо. Верь мне и дыши спокойно, пожалуйста, — мягкий, непоколебимый и улыбающийся голос выводил из мира хаоса и иллюзий в ночь — реальную и прохладную. И пусть вокруг было темно, мальчишка знал, что его вели к свету.       Обморок отступил, не смея соперничать с доктором. И Чимин вынырнул с чётким осознанием — у него нет права на слабость, ибо он как никогда нужен сему достойному мужчине.       — Что мне предпринять, Чонгук? Только не смей терять сознание, — с готовностью ко всему, что ещё могла щедро преподнести судьба, юноша сжал кулаки.       Решительность в его напряжённой фигуре и остром взгляде приятно удивила мистера Чона, посему ему потребовалось немало усилий, чтобы сдержать добродушный хохот. Вскоре он довольно размеренно с нотками задорности, точно они до сих пор на светском приеме, произнёс:       — Знаешь, я сразу приметил эту рубашку. Довольно дорогая и утончённая. Ты в ней — истинный джентльмен. Сможешь разорвать её для меня?       Последняя фраза ошарашила юношу: тот округлил глаза и не торопился подчиняться столь необычной просьбе. Щёки загорелись от одной лишь мысли, промелькнувшей в голове Чимина, что требовалось раздеться в ночи в Лондоне перед тем, кого сердце боится пуще огня.       — Если, конечно, тебе не жаль эту вещицу, — промедление было истолковано самым неверным образом, отчего юноша вмиг разозлился и начал расстёгивать пуговицы фрака.       — Ох, Господь Всевышний! Чонгук, только не начинай бредить!       — Слышала бы тебя миссис Ридли. Негоже поминать имя Божие всуе.       И в слабом лунном свете Чимин увидел кривоватую улыбку, источавшую самодовольство. Стоит ли говорить, что после сего родилось желание и прильнуть ближе, и оставить наглеца лежать на дороге в одиночестве?       Сперва на брусчатку упали фрак и жилет, сковывавшие фигуру весь вечер. В одной рубашке мальчишка почувствовал себя куда более свободным. Тонкая ткань развевалась под порывами ветра, пока пальцы, путаясь и дрожа, пытались справиться с последней преградой. И лишь когда обнажённую грудь начал мягко ласкать городской воздух, забираясь под рёбра, Чимин, даже не прикрытый носовым платком, взглянул сверху вниз на притихшего Чонгука.              Ему почудилось, что избранник юного сердца отвёл бегающие глаза, не желая смотреть на тощего мальчишку. Что его губы изогнулись в пренебрежительной ухмылке, а нервозность пробежала ознобом по телу мужчины.       Юноша, смущённый и приниженный, ощутил, как его достоинство упало в лужу, и по нему завтра с превеликим удовольствием проедутся колёса кебов. А пока что оно будет барахтаться в сточных водах. Чимин, по мнению мистера Чона, не был достоин его взора. Что, ежели не брезгливость, отразилось в его выражении лица?       Несомненно, Чонгук не поддерживал пороки юноши, но чтобы отворачиваться со столь явным отвращением! Мужское тело не вводило в заблуждение врача, знавшего все его секреты, но тело Чимина, видимо, вызывало крайнее омерзение. Сердце в груди защемило. Чимин не разрешил себе долго размышлять, ибо иной реакции он не ожидал.       Чувства мимолётно ускользнули, уступив место более важному — ответственности за чужую жизнь. Человек перед ним продолжал истекать кровью, и нельзя было терять ни секунды. Юноша опрометью надел на тело жилет и фрак и застегнул их на все пуговицы, спрятав свою ранимость за плотной тканью.       Рубашка под давлением стрессовой ситуации тут же разошлась по шву. Чимин осторожно взял голову пострадавшего в руки и, следуя наставлениям врача, принялся перевязывать рану, немного неловко, но с искренним усердием. Алая влага спешила пропитать ткань, однако юноша оказывался проворнее в стремлении остановить её.       Вскоре Чонгук с несуразной, но действенной повязкой на голове уже стоял на ногах. Он, опираясь на воспитанника, начал медленно двигаться вперёд, не утратив бодрости духа.       Потребовалось значительно больше времени, нежели занимала обычная прогулка, чтобы добраться до отеля. Но Чимин не мог припомнить ни одной минуты, проведённой в ту ночь под тяжестью чужого тела и грузом беспокойства. Пустые улицы обратились в бесконечный кошмар, а мистер Чон — в приговорённого к смерти. Казалось, каждый шаг приближает к неизбежному. Юноше приходилось время от времени щипать кожу на запястье, чтобы вернуться в действительность и вспомнить, что их путь лежит не к гибели, а к спасению. Редкие прохожие не выказывали интереса и обходили чудаковатую пару стороной, чему мальчишка не мог не радоваться. Заговори с ним незнакомец — он бы и слова вымолвить не сумел. На сегодня, пожалуй, было довольно бесед.       Как только они окажутся в номере, Чимин намеревался броситься на поиски врача. Неважно бодрствовал он или спал! И юноша бы достиг своего, если бы не Чонгук, слабо сжавший его руку.       — К чему нам доктор? Если мы уже его имеем, — со всё той же ироничной улыбкой произнёс мистер Чон.       С помощью мальчишки он нашёл все нужные для обработки раны принадлежности в своём саквояже. А после, сев перед зеркалом, начал довольно задорно и живо давать наставления Чимину, помогающему ему. Чонгук не преминул отвесить очередную шутку, посмеяться над ней, поделиться впечатлениями о минувшем вечере. При всём этом он накладывал чистую повязку, держал инструментарий и в перерывах свободно жестикулировал, точно не его кровь покидала рану на голове, как бордовое вино треснутый бокал.       Как только помощь более не понадобилась, Чимин опустился на постель и вперился взглядом на свои руки. В слабом дребезжащем свете багряные следы выглядели ещё более отторгающими, нежели во тьме. Там, среди незнакомых домов, они представлялись юноше частью мрака, способной исчезнуть вместе с ним. Но лицезреть в покое комнаты нечто стягивающее кожу, рубиновое, жуткое и вместе с тем печальное было выше сил юноши.       Юноша не мог отвести взор. И чем дольше он глядел, тем больше жидкости, говорящей с ним зловещим шёпотом, сочилось из пальцев. Будто она принадлежала именно Чимину, вольно спускалась водопадами по его ладоням и бежала тонкими ручьями по ногам, намереваясь сотворить озеро.       Быть может, она желала утопить пугливого мальчишку. Бесноватая кровь в один миг становилась густой и вязкой, а в следующий — жидкой и шелковой, завораживая и подводя к безумию. Чимин ясно видел, как она извивалась пред ним змеёй, шипела ему песни и, впившись клыками в руку, въедалась нетленным рисунком…       — Эй, Чимин, — голос мужчины послышался непозволительно близко. В нём колебались тревога и та лёгкая привязанность, которую испытывают учителя к послушным детям. — Ты молодец.       Юноша встрепенулся и оторвал взор от следов засохшей крови. Чонгук сидел подле него на краю кровати и смотрел прямо ему в испуганные глаза, тепло и понимающе, словно меж ними в этом мире не существовало преград.       Точно после долгого и тяжёлого сна, мальчишка встрепенулся и в порыве, неподвластном разумению, сжал плечи мистера Чона. Смочив слюной пересохшие уста и взглянув в тёмные очи тому единственному, кто принимал его, он доверчиво и безумно зашептал:       — Я будто умирал стремительно.       Кровь нещадно билась и бежала,       Написав коряво увольнительную,       Из сердца наружу вытекала…       Мы — люди, мы смертны и слабы,       Дни наши сладко-горькие нещадно сочтены.       И мне порою страшно… Стыдно, трудно, важно       Знать, что успеть мне суждено:       Простить, напиться, полюбить,       Сбежать, поцеловаться, просто жить       На всю-то душу вольную свою!       А кровь кипит — она ведь дышит…       И ждёт — нагрянет час, её я разолью.       Следы земля затопчет-слижет.       И нет меня, как не было и не будет.       Всё пройдёт, забудут знакомые… нет, люди.       Я умер только что стремительно.       Кровь нещадно билась, исчезала,       Написав коряво увольнительную,       Из сердца наружу вытекала…       Лишь тишина, настигнувшая юношу, звонко аплодировала ему. Чимин тотчас отпрянул от застывшего и погруженного в глубокие раздумья мистера Чона. Страх приобрёл иную форму — беспощадную.

      «О, как же я оступился в своём иступленном помутнении рассудка!»

      Чимин неловко спрятал руки, вспоминая, с каким усилием сжимал плечи своего единственного слушателя. Боясь потерять, он лишь увеличил желание мужчины проститься с ним! Быть может, тому следовало случиться. В минуты слабости мальчишки именно строки молвили его устами. И поведать о столь диковинном не то что увлечении, а, скорее, необходимости, казалось необыкновенно смелым решением. Не под силу юноше.       Но теперь же пути назад не существовало — одна из самых сокровенных тайн Чимина была раскрыта. И если ранее имелась возможность уйти от темы или изобразить искреннее непонимание, то сейчас… Сейчас Чонгук глядел на него, будто впервые увидел. И как воспринять сию весьма интересную деталь, которую невозможно разъединить с личностью Чимина, решать именно мистеру Чону.       — Стихотворения слетают с твоих уст так легко. Точно они были рождены для тебя, а ты — для них, — трепетно, словно боясь надломить хрупкую ветвь, молвил мужчина, при этом его большие и тёмные глаза сверкали.       Его лицо было столь открыто Чимину, точно Чонгуку удалось лицезреть небесное создание. Именно такое выражение приобретает лицо праведника, обращённого к Богу.       — Полно тебе, — с придыханьем возразил юноша, ощущая, как холодеет сердце. Он до сих пор не имел ни малейшего понятия, кого в нём видят — серафима или сатану.       — Такое самобытное и необычайно прелестное стихотворение. Ты дышишь по-настоящему, когда читаешь стихи собственного сочинения, — мистер Чон рассуждал с задумчивым видом, рассматривая обветшалые балки на потолке.       Он почесал затылок, забыв о недавнем происшествии, и тут же отнял руку, сцепив зубы от вспышки боли.       За окном точно натянули тёмное покрывало над городом, свеча на столе колебалась под порывами дыхания и жаждала уйти на покой. Вместо часов громыхало бесноватое сердце, вызывая у юноши сомнения, сможет ли он ещё увидеть солнце в сей жизни. Он молчал, зная, что Чонгук хочет сказать нечто ещё, но по каким-то причинам медлит. И всё же мужчина решительно посмотрел на мальчишку и еле слышно, с непоколебимой уверенностью и уважением, прошептал:       — Я знал, что не мог ошибиться.       — В чём? — непроизвольно задал вопрос юноша, ощущая тело как никогда тяжёлым и неповоротливым. Если бы Темза вышла из берегов и затопила улицы, он бы не сумел даже шелохнуться.       — В том, что ты — неогранённая драгоценность, мой милый друг.       Внутри, там, где заканчивается физическое и начинается простор неведомого науке, зазвенели колокольчики. Столь звонко и явно они наполнили Чимина мелодией происходящего. Истина оказалась весьма проста: Чонгуку был не безразличен юный воспитанник.       Мужчина делился воспоминаниями о своих путешествиях, рассуждал о книгах, обучал премудростям медицины, привёз Чимина в город и стремился показать мир таким, каким видел его сам. Мистер Чон проявлял редкую наблюдательность к интересам юноши и заботу, словно желал вызволить его из кокона. Что же побуждало его к тому: скука, дружеская привязанность или, быть может, всё разом, не было столь важно. Хотя Чимин склонялся к первому.       — Ничтожные слова, а не стихи… Не придавай им значения. Мне несвойственно вести себя подобным образом, и впредь я буду держаться в узде, если тебе тягостно. Сегодня страх за твою жизнь лишил меня рассудка, — затараторил скороговоркой точно провинившийся ученик, не желающий получать выговор. Вольность в выражении эмоций виделась ему необузданным и непростительным порывом.       — Сейчас же прекрати, — поднявшись, Чонгук весьма резко прервал его и сел в старое кресло, закинув ногу на ногу и сложив руки перед собой.       Внезапная вспышка злости отразилась на его лице острыми линиями, поджатыми губами и твёрдым взором, но вмиг потухла, оставляя после меня зрелую мягкость. Повязка на голове выделялась белизной, в то время как мужчина сливался с полутенями комнаты; волосы небрежно растрепались, очерчивая скулы; рубашка, не прикрытая ни жилетом, ни фраком, была наполовину расстёгнута и являла свету весьма нескромную область обнажённой груди. Чонгука мало заботил внешний вид наедине с мальчишкой, который стал его близким другом, но вот этого самого мальчишку весьма заботила увиденная картина.       — Ты должен относиться к своему творению с большим уважением, — рассудительно сказал мистер Чон, будучи воплощением благородства и деликатности для юноши в тот миг. — И, смею сказать, оно мне весьма по душе. Не знаю, как объяснить, но в тебе есть нечто почти волшебное.       Он взял небольшую паузу, неловко потёр нос, пряча слабую улыбку, и добавил шёпотом:       — Я был бы счастлив быть твоим постоянным и, пожалуй, единственным слушателем.       Чимин припомнил, что его самого посещали подобные мысли. На недавнем приёме он усвоил, как значимо искусство, и теперь же обесценивал своё… Сей замкнутый круг так и останется для мальчишки загадкой, покуда он не поверит в себя.       — С удовольствием прочту тебе что-нибудь, — небывалая радость переполнила его. Чимин забыл о засохших следах крови на руках, своём унынии и растерянности, ибо сейчас его видели и не отвергали. От его стихотворений не отреклись! Конечно же, чтобы выполнить данное обещание, потребуется приложить немало усилий, но юноша был готов переступить через смущение и дать мужчине всё, что тот пожелает.       Чонгук покровительственно улыбнулся и опустил голову, борясь с лёгким головокружением, о котором его воспитаннику знать не рекомендовалось.       Робость, вызванная нелепыми строками, постепенно сменялась медовым предвкушением того, как Чимин покажет мистеру Чону свой тайник, непременно прочитает несколько стихов, но никогда не сознается, что они о нём; как он будет слушать наставления, делиться мыслями и рассуждать при потухающем на горизонте солнце. И самое прекрасное во всех его иллюзиях — он не был одинок.       — Осмелюсь предположить, что не я один прячу свои рукописи, — мальчишка решил поделиться догадками. Его любопытные глаза спрятались за ресницами, пока передние зубы активно кусали нижнюю губу.       — Ах, ты не так прост, да? Подловил меня, признаю, — Чонгук бархатисто засмеялся, представляя возможность наслаждаться его глубоким тембром. А после еле слышно поделился, скрывая красноту щёк в ночных тенях. — Знаешь, эта мечта всегда казалась мне незрелой и глупой, но я всегда мнил себя писателем. Желал написать книгу… Я нахожу необычайно важным записывать рассуждения, сеять семена вдохновения и наблюдать за тем, как они прорастают в могучие стебли произведения. Создание истории мне кажется не лишь увлекательным занятием, но и лекарством… Мне становится легче, понимаешь? Да, конечно же, ты понимаешь. Смею признаться, если бы судьба распорядилась иным способом и я не свернул на путь медицины, я бы с удовольствием посвятил жизнь литературе.              Чимин слушал, затаив дыхание и ощущая, как земля уходит из-под ног. Его тело подчинялось неписаному закону — стать на колени пред божеством, коим виделся ему мистер Чон. Как юноша смел сомневаться в нём? Испытывать неприязнь и видеть угрозу? Этот мужчина говорил столь самозабвенно, что Чимин невольно ощутил чужую мечту своей.       Чонгук так и остался для него загадкой, но всё же он — человек, который регулярно ездил за рукописями в город, не выходил из флигеля без очередной книги, говорил речами героев, сошедших со страниц романов, обожал рассуждать и не боялся поднимать злободневные темы. Именно его окно ночи напролёт озаряла свеча, покуда не догорала или не встречала рассвет.       — Это замечательная мечта, — дрожь укротить Чимин не сумел, но спрятать проступившие слёзы — да, — Мне ведомо, что у тебя всё получится. И я бы хотел прочесть первый экземпляр.       — При первой же возможности я обязательно поделюсь отрывком — это даже не обсуждается, — мужчина оборвал фразу и продолжил размеренно и немного взволнованно, — мне невероятно сильно не хватало такого близкого приятеля. Спасибо тебе, Чимин.       Юноша оторопел, не найдя слов, достойных прозвучать после сего, потому ограничился лишь лёгким кивком. После чего Чонгук решительно поднялся и принялся складывать свои вещи для скорой поездки.       — Пора готовиться ко сну. Через несколько часов нам следует стоять на перроне и смотреть, как новенький состав спешит нам навстречу, чтобы возвратить в пансион. Смею предположить, ты успел соскучиться по нему, — последнюю фразу он произнёс с нескрываемой усмешкой, расстилая постель.       — Несомненно, — и лишь глубоко в душе Чимин признался себе в том, что доля правды в последней фразе мужчины была.       Уже позднее, когда шорохи на противоположной кровати стихли и мистер Чон размеренно засопел, юноша несмело повернулся лицом к нему. Боясь спугнуть сон, притаившийся в углу комнаты, он глазами обвёл силуэт мужчины, который чётко вырисовывался на фоне блёклого неба, залитого первыми лучами рассвета. Хотелось запечатлеть это умиротворённое, расслабленное лицо, прикрытые веки и растрепавшиеся пряди.       Во сне Чонгук казался куда моложе своих лет, и Чимин позволил себе вольность представить, будто они оба — воспитанники пансиона, настоящие товарищи с юных лет, которые вместе выросли, научились ездить верхом и бывать в высшем обществе. Их дружбе никто не мешал бы, напротив, её приветствовали и поощряли. Они бы стали назваными братьями, делившими горести и радости.       За окном издала ржание усталая лошадь, и юноша вернулся в реальность. В ней меж ним и мистером Чоном тянулась пропасть, состоящая не только из нескольких шагов, — их разделяли годы, стены условностей и разное предназначение жизней.       Как я посмел влюбиться и не посмел влюбить?       Чувствую вас ближе, чем на другой постели.       Как переживания эти создать во мне посмели?       И пусть они запретны, милы, наивны и чудны,       Вы никогда не будете за эту дерзость прощены!       Привязанность к вам — это дикость, грех, будь оно неладно!       Принять её не лишь для общества — для меня досадно.       Мне надобно срочно ощутить пальцев жар,       Почему от недуги не выпить лечебный отвар?       Напоите меня, вы же врач! В самом деле!       И всё же, не могу понять, как вы посмели…       Ах простите, забыл — «ты» — широкие плечи, улыбка, уют.       Ты — покой в тишине, свет свечи, мой настоящий друг.       И сердце рвётся отчаянно из груди, большего хочет душа.       Гляжу на тебя вопреки… Всегда ли будет любовь так свежа?       Продолжаю верить в ложь, в сладостную мягкость грёз.       Ты лежишь в другой постели, а я к своей навеки прирос…