Забавно жить среди богов

— Сказал прямо в лицо? — Владыка бросил на меня взгляд из-под обведённых сурьмой век и скривил губы. Презрительно, характерно. Больше этого меня бесила только ухмылка Лаватейна, но смысл и у того, и у другого был один: выказать пренебрежение. — И что? Плакаться прибежал? Дионис хоть и пьяница, но всё же бог, который, к тому же, имеет немалое влияние в смертном мире. Доводить его до белого каления — несомненно слабоумное разрешение подобной ситуации. Если бы у тебя хватило мозгов сыграть дурачка́ и солгать, а не поноси́ть окружающих, срываться и сбегать, дело бы не приняло такой оборот. Впрочем, ничего большего от человека я не ждал. — Я буду очень нагл, если пошлю тебя к чёртовой матери, Тот? — Ты будешь в опасной близости от преждевременной кончины. — Тогда с удовольствие сообщаю: катись к чёртовой матери. Сжимающая «Большой атлас анатомии человека» рука дрогнула, и на секунду я подумал, что сейчас эта бандура прилетит мне в голову — но Кадуцей не был бы Кадуцеем, если бы расшвыривался книгами. Вместо того он шарахнул по столу с такой силой, что тот чуть не лопнул, а дремлющий на моём колене Ма’ат взвился в воздух. Я зашёлся в удушающем кашле, силясь выперхать слюну, попавшую не в то горло. — Следи за языком, смертный. Ты испытываешь моё терпение. Я здесь не для того, чтобы нянчиться с вами всякий раз, как вы по скудоумию своему влипаете в передряги. — Да, — хрипло огрызнулся я, пока Анубис грозно щерился то на меня, то на Тота. — Ты — чтобы впаривать ненужное, следить, «якобы», и пытаться стать человечнее. Все вы здесь за этим. А терпения у тебя ничерта нет, испытывать там нечего. От усмешки, плотоядно исказившей лицо бога, меня прошиб холодный пот… но я ведь именно этого добивался? Искал возможности умереть, чтобы больше не пересекаться с остальными? Мне… Так плохо. Ничего не хочу. Что-то, кажется, отразилось на моём лице: улыбка Кадуцея медленно сползла, как плохо закреплённая наклейка. И в тот же момент, заставив вздрогнуть, загорелые руки Ма’ата проскользнули у меня под подмышками, сцепились на животе в замок. Я не видел его глаз, но сопение — тихое, обеспокоенно-дёрганное, — шевелило волосы на затылке. — Ивао, — со страшно тихим хлопком атлас упал на груду других. Тот нехотя приблизился ко мне, обошёл столешницу, а потом опёрся о неё, прямо напротив. Не оставив между нами и полуметра. Тёмно-синие глаза тускло поблёскивали в приглушённом свете библиотеки, щурились, ничего не выражали. И потому, когда Кадуцей наклонился, я вздрогнул. От него пахло мылом, выжигающим солнцем и чернилами — я ненавидел этот запах, всей своей душой ненавидел. Потому что он был первым, что встретило меня здесь. — Ивао, — повторил Владыка, протягивая руку. Она скользнула под ворот, будто делала так всегда, задержалась у ключиц. И вдруг рванула. Едва не вскрикнув, я схватил Тота за запястье, но натянутая цепочка подвески всё равно впилась в кожу, до боли, искр. Ма’ат не издал ни звука, лишь прижался крепче, трясясь. — Ты ведь помнишь, кто ты? — египтянин вздохнул, негромко. Почти устало. — Твоя задача оберегать Кусанаги. Помогать. Следить, чтобы не причинили вред, жертвуя, если понадобится, собой. Его взгляд сухо скользнул по перебинтованному предплечью. — Её избрал Меч — тебя выцепила случайность, Зевсова прихоть. А отношений с кем-либо из богов у тебя вовсе не должно быть, никаких. Ни привязанности, ни отторжения. Ты помнишь? — Это… так не работает, — прохрипел я, чувствуя, как откуда-то из желудка, из самых кишок, к горлу подкатывает смех. Но крепче перехватил Кадуцеево запястье и из последних сил дёрнул вниз — тот пошатнулся, потерял равновесие… Мы столкнулись лбами: от удара зазвенело в ушах, лоб запекло, но истерика отступила, и на шею перестало давить. — И было бы хоть кому-то дело! Сад отвратителен своим идеалистическим настроем. Понять человеческие чувства за пару месяцев, зазубривая строение кровеносной, блять, системы? Да многим смертным и всей жизни не хватает! Так с чего вы — всесильные существа! — выбрали из них двух зелёных юнцов, едва ли четверть века разменявших? Чему такие, как мы, вообще можем учить? Уж не любви ли? Ха-ха-ха, погоди, отсмеюсь! Ах, да, забыл. Это же Юи выбрал какой-то-там-пиздец-важный-меч, а я тут так, на птичьих правах! Знаешь что, Тот? Катись к чёртовой матери! Я снова зашёлся в кашле, чувствуя, как саднит горло. В библиотеке повисла тишина, оглушающе звенящая после моего крика. Даже Анубис почти перестал дышать. — Успокоился? — Отцепись. Бог отпустил подвеску и выпрямился, пряча рассечённую о края турмалина ладонь в карман. — Специально ведь вывел меня, Владыка. — Не зазнавайся. Первый и последний раз в твоей короткой жизни я исполняю роль жилетки — и то только потому… впрочем, с чего бы отчитываться перед букашкой. А теперь слушай внимательно: завтра ты пойдёшь к остальным недоумкам, вытащишь свой язык из задницы, и скажешь всё, что только они захотят, а потом добавишь сверху. Понял меня? — Иди к чёрту. Повозившись, Ма’ат опустил подбородок на моё плечо, утробно воркуя. Кадуцей продолжил препарировать взглядом. — Закончил? — Иди к чёрту. Иди к чёрту. Иди к чёрту. Иди к чёрту, — я загибал пальцы, чувствуя, как Тот закипает, в этот раз по-настоящему. — Иди к чёрту, и… э-э… а, вот. Иди к чёрту! Теперь, кажется, всё. Он потёр переносицу. Часы на одной из полок тихо «такали», отсчитывая одиннадцатый час — от греков я ушёл уже давно. Ушёл? Простите, сбежал. Дал стрекача. Ноги сделал. Так быстро, как только мог, прекрасно понимая, что меня догонят, и тогда, на адреналине, скорее всего и наваляют. Но на моё (не)счастье в библиотеке как раз горел свет. И хотя встречам с Владыкой я бы предпочёл встречи с соплохвостами, именно сегодня и именно сейчас это показалось лучшим выходом… — По крайней мере, они получили бесценный опыт, — невесело усмехнулся я, пытаясь отшутиться хотя бы от собственных мыслей. — Человек ведь и из отрицательноых эмоций состоит, а… избранная так себе их проявляет. Похвалили бы, что ли, за проявленную инициативу… Или у меня окончательно съехала кукуха, или Владыка действительно не сдержал смешка… пускай издевательского. — Будь это контролируемым действием, а не всплеском твоих гормонов, может и «похвалили бы», — проворчал он, не открывая глаз и не отрывая руки от носа. — А сейчас тебе лучше заткнуться, или я подумаю о дополнительных отработках за то, что заявился сюда, испуская винный дух. — Угу, надо было испускать кукурузный, — я фыркнул. — Обожаю твою позицию стороннего наблюдателя с редкими вставками псевдо-морали. На это Тот ничего не ответил, но голову на меня поднял, и я понял, что да. Стоит остановиться. Да и, в целом, уже можно двигать. Вряд ли меня кто-то за углом библиотеки караулит. Завтра новый день, там и повяжут. Если поймают. Я повозился, силясь расцепить чужие пальцы на футболке, и через некоторое время Ма’ат, обиженно мрякнув, откатился в сторону. Нагретую его теплом спину неприятно захолодило. — Последую совету, Владыка, и исчезну. Долго бы ещё хотелось не-лицезреть Ваш светлый лик, но увы — до встречи в классе. С этими словами я попытался встать. Именно что попытался: книжные стеллажи мягко поплыли перед глазами, не успевая за поворотом головы, и вместо того, чтобы подняться вверх, я соскользнул. Вниз. — Ой… Кажется, вино Диониса немного крепче, чем… чем кажется. На мои пыхтящие поползновения оторваться от мраморных плит Кадуцей смотрел с нечитаемым выражением на лице. Потом кинул короткий взгляд к потолку и кивнул. Та же загорелая рука, что я минуту назад с трудом отодрал от себя, впилась мне в локоть и без усилия вздёрнула — чуть-чуть переборщив, конечно, поэтому после ещё и ловила. Что ж, похоже, до комнаты меня сегодня ведёт конвой. Вяло икнув богу знаний на прощание, я так же вяло поплёлся вперёд, ведомый чернявым шакалом. Отдавая должное, волок он меня, как дорогущую хрустальную вазу, ещё и практически на себе. Какой заботливый мальчик, лапочка просто, у-тю-тю… Крабиком мы минули главный корпус, прошвырнулись вдоль кирпичной ограды, потоптались немного по клумбам, замяв цветы — блёклые какие-то, ирисы вроде, — потом Анубиса отвлёк хлопающий шум в кроне дерева… и он выпустил меня к чёртовой матери из своих кривых ручонок. Вся моя поддатая ласковость тут же растерялась, и заботливый мальчик превратился в рукожопого барана. До комнаты меня дотащили с расцарапанным хлебалом. Ма’ат ловко впихнулся в коридорчик, сгрузил мой многострадальный зад перед дверью в ванную комнату и поспешно ретировался, пока я не отрезвел настолько, чтобы встряхнуть его разок за шкивран. А то не разок. Скотина. Я тяжело выдохнул и повернулся, прижимаясь к стене щекой. Перед глазами плавали чёрные мушки, а во рту всё ярче расплывался горячий металлический привкус, будто не вино пил, а кровь. Голова не кружилась, но встать я не мог — или не хотел. Наверное, всё же не хотел. Надо было бы доползти до кровати, зарыться в подушку и провалиться в темноту — тем более что дверь в спальню уже была распахнута, вот только… Вот только нет у меня привычки оставлять двери открытыми. — Зараза, — облизнув пересохшие губы, я натянуто рассмеялся. — Зараза. А я-то планировал затянуть драму на подольше, как в сопливых низкорейтинговых манхвах… Тц. Выходи уже. Несколько мгновений в квартирке царила тишина, нарушаемая лишь гулом в ушах и моим собственным дыханием — а потом раздался шум отодвигаемого кресла и скрип ботинок. На фоне тусклого оконного света показалась сухопарая фигура. — Ха. Выглядишь паршиво. Что это с твоей физиономией? — Это я должен спрашивать, — Тирс сделал несколько мелких шагов и сел на корточки. На задумчивом лице — ни капли приязни. Только опасная отстранённость. Длиннопалая рука подцепила меня за подбородок и приподняла. Ни вырваться, ни отвести взгляд я не попытался. — Так спрашивай. — И? — Упал. Решил поступить методом Хрингхорни. Покалечить себя сам. У тебя же не получилось. Он тихо выдохнул. Жёсткие пальцы перебрали по подбородку до щеки, скользнули к виску. — Я и не пытался, — грек прохладно усмехнулся, кривя обкусанные губы. — Но мысль мелькала. А вот Такеру разошёлся достаточно. Нам с Юи, чтоб ты знал, пришлось его держать. Да. Это заметно по наливающейся гематоме, прямо на левой скуле. Тирс, заметив, куда я смотрю, тронул синяк костяшкой, поморщился. Рассасываться будет долго — Тоцуке нет равных, когда доходит до рукоприкладства. — Судя по тому, что от тебя несёт книжной пылью и мастикой, ты прятался у Тота, да? Поступок настолько же разумный, насколько безрассудный. Мы-то точно туда бы не сунулись, а вот тебе… — острый ноготь скребнул по шее, и я шикнул — задел ссадину от цепочки. — …явно досталось. — Ха. А судя по тому, что ты здесь и, мало того, показательно дожидался меня в моей же спальне, «доставаться» мне ещё не закончило? Завтра же врежу новый замок в эту чёртову дверь. Может, хоть тогда у вас появится причина спрашивать меня, прежде чем вламываться. — Спрашивать, говоришь?.. В обманчиво-мягком тоне винодела скользнула нотка подавляемой иронии. — Ты так долго пользовался моей благосклонностью, что совершенно забыл: я — бог. И не так принципиален, как Сусаноо. Мне не нужно разрешение ни-на-что. Я могу делать что угодно… Он резко отпустил моё лицо и я покачнулся, но Тирс толкнул меня в противоположную сторону, прижал за плечи. В отличии от Кадуцея — не больно, но… тогда почему мне… — …что угодно. …так страшно… Более грек ничего не сказал. Только улыбнулся — как обычно, почти добродушно, с ленцой… — Уверен ли ты, — я медленно катал слова на заплетавшемся языке. — Что сможешь меня пересилить? — Нет, — он покачал головой, спокойно, будто ведя неторопливую светскую беседу. — Ты выше, крупнее, а на мне Оковы. Вот только… кто из нас, по-твоему, сейчас пьян? И снова — тишина. До тошноты безмолвная. От цепкой хватки понемногу немели руки, сдавленных чужими коленями ног я и так уже не чувствовал. Паршиво. Паршиво, паршиво, паршиво! Тирс наклонился ближе. Ещё ближе. Ткнулся носом в щёку, размазав сочившуюся из царапины кровь, и прижался сильней. Его ресницы защекотали кожу, выдох шевельнул волосы. Я стиснул зубы так сильно, что челюсть свело судорогой. Что… что делать? Что делать? Ч т о д е л а т ь? — Язык проглотил? — тихо спросил Вакх [1], второй раз за этот день. И… я промолчал. Не выдавил и звука — не смог! Связки… не смыкались. Сердце колотилось где-то в глотке, больно, почти до слёз. Собрав остатки сил, я мотнул головой — еле-еле. На мгновение Тирс отстранился, кривя тонкий рот, но тут же прильнул обратно, уже к виску. Шершавые губы мазнули по нему, спустились до уха и замерли. Секунда. Вторая. Третья… — Ясно, — шелестящим шёпотом. — Я понял. А затем меня встряхнули! С такой силой, что двинули затылком о стену! На миг в глазах потемнело, но я всё равно разглядел искажённое злой досадой лицо грека. Державшие мои плечи руки дрожали почти так же, как и я сам, но не от страха — бессильной ярости. Я молчал, пытаясь выровнять дыхание, и не знал, как реагировать, на что реагировать… Тирс молчал тоже, только смотрел. Мрачно, исподлобья. А потом… — Это вот так получается, да? — …уронил голову, ткнувшись лбом в моё плечо. Лихорадочно горячим, жёгшим даже сквозь ткань. — Ты боишься меня! До такой степени, что отнимается язык — как мило! Я молчал. В затылке, предплечье, ссадине от цепочки, везде — пульсировала глухая боль. Я весь — одна сплошная гематома. Средоточие трещин в костях и вспоротой кожи. — Такого ты мнения о всех нас, верно? — винодел тихо всхлипнул, но не от слёз, а захлёбываясь в обиде. — Да ты вообще хоть когда-нибудь… Грека трясло всё сильней. Его тихий гнев я чувствовал — буквально — всем телом. — Ты бог, Дионис, — просипел я тихо его же слова, глотая гласные — связки всё ещё не смыкались до конца. — Ты — бог. Ты сказал это. Сам. Тирс вздрогнул сильнее, и его перестало колотить. Отняв лоб от моей футболки, он медленно поднял потемневший взгляд. Узкая линия губ словно бы стала ещё тоньше, почти исчезла, побелев. — Бог. Всесильное существо. Как я могу не боятся нечто подобное? И как я могу не боятся того, кто опоил меня, а потом… Мой голос сорвался, и я не закончил. — Верно, — Дионис медленно отодвинулся. Подобрал ноги, сел на пол — грузно свалился, запуская пальцы в волосы. Обгрызанные костяшки очерчивались болезненной краснотой. — Верно. Но я знаю тебя, Ивао. Или по крайней мере то, чем ты хочешь казаться. Теперь вздрогнул я, чувствуя, как по спине бежит неприятный холодок. — Если бы на моём месте был кто-то из Призраков, ты бы вцепился ему в глотку. Ты бы сопротивлялся. Но против меня — не стал. Будто бы был уверен, что это бесполезно. Качнувшись как в полутрансе, я не удержал смешка. И что? Что мне сказать? Что я читал мифы? Что я знаю, насколько они все могут быть жестокими, мелочными и мерзкими? Что их благосклонность столь же разрушительна, как и гнев? Что даже сейчас, с этими погаными камешками в побрякушках, они не стали ни на йоту безопаснее? Господи, да это почти смешно! А ещё смешнее, что другого ответа у меня нет. И я промолчал. И Дионис расхохотался. Громким, невесёлым, истеричным смехом. Спрятался лицом в свои колени, и трясся, трясся в приступе, раскачиваясь. А потом вскинулся, так резко, что я почти отшатнулся. Он смотрел на меня так, будто понимал, о чём я думал. И стоило ему открыть рот, я убедился — он действительно понимал. — Это насколько же я плох в людских сказаниях? Я скармливаю женщинам плоть младенцев, да? Или заставляю смертных рубить головы своим сыновьям? Это прозвучало так сердечно, так весело, что нагоняло ужас. Шарик александрита блестел в колебавшейся серьге и, едва заметно, тускнел. С каждым словом — всё сильнее. — …ты называл меня другом, Ивао, — Тирс подтянул руку ко рту и спрятал за рукавом подрагивающий подбородок. — Называл, но сочинениям каких-то смертных верил больше, чем мне, нам. Нам — с которыми полгода прожил бок о бок! Врал, глядя в глаза. Мне многого стоило сдержать второй смешок. Конечно. Лжец. Ничтожество, с трепливым грязным ртом, лицемер. Вытащенный Зевсом помощник Кусанаги, так отвратительно выполняющий свои обязанности! Козёл отпущения, в чьей плешивой шкуре никто и не подумает побывать сам. Дурак, которому приходится притворяться, что всё в порядке… — Что ж. Прости, — я улыбнулся, и Тирса передёрнуло. Клянусь, ещё никогда я не видел на его мягком, расслабленном лице такого… отвращения. — Как видишь, я очень плохой товарищ. Дионис спрятал глаза в веках, а потом и вовсе отвернулся. Повисшая в воздухе пауза была тягучей и пахла отвратительно — сдерживаемым криком. Бессильной яростью. — И даже сейчас… — его голос снова звучал тихо, едва различимо даже в узком коридоре. — Даже сейчас ты просто прячешься в своей иронии. Знаешь, окружающие не поймут, если им не объяснить. Ни твоего страха, ни переживаний, ни бремени. А если рассказывать ты не хочешь… то хотя бы не лги. Паркет играл отсветами настенных ламп, а я не отрывал от него взгляда, вслушиваясь в удаляющийся скрип ботинок, который вскоре отсёк хлопок входной двери.

***

Утро выдалось скверным — это если цензурно, — но ночь… Ночь была хуже. Несмотря на близкую к смерти усталость, сон не пришёл ко мне. Несколько раз — пять или шесть, — я проваливался в дрёму, но столько же из неё и выныривал, вздрагивая. И в целом, за все эти долгие сутки, поспать мне удалось от силы пару часов. Это считая те, которые получилось урвать в греческом отсеке. Окончательно проснулся я затемно, когда в расшторенный, тёмный прямоугольник окна ещё горели фонари. Их рассеянный свет выхватывал стену соседнего здания, несколько близких к нему деревьев и — снег. Хлопья — крупные, липучие — падали всё то время, что я наблюдал за ними, недвижимо утопая в матрасе. Время тянулось медленно. Почти невыносимо. Небо постепенно светлело, серело, затянутое молочно-белым, а я всё лежал, пока часы в гостиной не отзвенели одиннадцать утра. Только тогда — встал. На занятия уже, конечно, безбожно опоздал. И имел право на них даже не собираться. А потому из-под перекрутившегося, мокрого от пота одеяла выползал медленно. Как на казнь. Каждый шаг отдавался колкой болью в ступнях и спине. Голова хоть и не болела, но казалась неподъёмной, околочугунной, мысли в ней звенели, как бубенцовая трель, противным переливом. Учитывая, что за мысли это были, моё отвращение внезапно превратилось в нечто более физическое — тошноту. А спустя несколько минут уже в настоящий позыв. Упираясь подбородком в стульчак, я раз за разом сплёвывал горечь, чувствуя жжение в глотке, и понимал, что так хреново мне не было давно. Наверное, с университетских гулянок — когда я ещё был достаточно беззаботным, чтобы шататься по пабам в компании однокурсников и Вив. Хотя сейчас, чудится мне, полощет меня не столько из-за алкоголя, сколько нервно… Сплюнув в последний — надеюсь — раз, я с трудом отлепился от белой эмали и чуть не упал, потому что ноги внезапно подогнулись. Потом всё же поднялся, уцепившись за раковину. Хлынувшая из крана вода была ледяной, как чёрт знает что. Она сталкивалась с какой-то незаметной выщерблинкой в сливе и, как из брандспойта, била вверх. На меня в том числе. Насквозь продрогший, я всё плескал и плескал задубевшими руками себе в лицо, пока не перестал его чувствовать. А потом, когда стало немного лучше, зарылся носом в полотенце. Наощупь рожа опухла и чуть раздалась, а ещё чесалась, страшно, но сдирать подсохшие ссадины ногтями было плохой идеей. Поэтому я только прополоскал рот и вытерся, а затем скинул промокшие тряпки в бельевую корзину, походу натягивая свежий комплект формы. Точнее, только брюки и пуловер. Напоследок зачесав спутанные волосы под заколку, я решил, что удивительной атмосферы ванной комнаты на сегодня мне достаточно. И прошаркал в кухню. Ну… по меньшей мере, собирался это сделать. — Какого… В прихожей, от входной двери и почти до кухонного острова, расплывалась лужа. Самая что ни на есть. Сырая. И грязная. А в ней мокли тёмная пластиковая папка и… И бутылка вина. Сморщившись от кольнувшего в груди угрызения, я буквально чуть-чуть удержался, чтобы не вышвырнуть всё это обратно. На улицу. Но потом вспомнил, что до такой степени психоза ещё не докатился. Шлёпать босыми ногами в студёную воду удовольствие, скажу, ниже среднего. Хотя, будь на мне носки, лучше бы не стало. Прокляв тех, кому не лень было нанести ко мне в дом снега, я всё же выловил обе… вещички из импровизированного пруда и, наконец-то, свернул к плите, оставляя за собой шлейф мокрых следов. Что-что там было сказано про зиму? Глинтвейн, да? Отлично. Гирлянда и книги мне сейчас не светят точно, так хоть руки займу. Вот только пить вряд ли буду. Без резких движений, я почти по пояс зарылся в шкаф в поисках подходящего ковшика. Нашёл — переворошив всё от одного угла до другого, поворчав, что пора бы уже рассортировать утварь, и треснувшись макушкой о дверцу. Потирая ушиб, я с раздражением грохнул днищем кастрюли о плиту и повернулся к вину. Желание выплеснуть его куда-нибудь в окно вернулось с новой силой, и перебарывать его пришлось второй раз. Успех был процентов на пятьдесят, поэтому — сначала апельсины. Я их не столько резал, сколько кромсал, специально подобрав нож потупее. Забрызганные соком стены и столешницы скоро просохнут, начнут липнуть, но пока что мне очень весело представлять на месте цитруса головы. А спустя пару соцветий гвоздики — так же звёзд бадьяна, зёрен кардамона и иже-иже-иже с ними, — бордо уже тихо грелось на конфорке (красное сухое — забавно подобрано, как нарочно), а я отряхивал ладони над раковиной. О папке вспомнил, только когда, по неловкости, спихнул её локтем со стола. Раскрывшись, та рассыпалась по кафелю тетрадками. Тетрадными листами, набросками, обрывками… Возможно, если бы я их не узнал, у меня бы ещё получилось как-то откосить. Но я узнал. Чёртовы наработки для чёртовой постановки. Чёртовых скандинавов. Чёрт. Помассировав пухнущую морду руками, я всё же склонился к раскиданному материалу, да так и остался на полу, прислонившись спиной к духовому шкафу.

***

— Ну и рожа у тебя! Сочившийся почти неприличным весельем голос заставил меня чиркнуть ручкой по пальцам. — Неужели мы стали настолько близки, что ты уже без всякой брезгливости заваливаешься ко мне в дом? — проворчал я, и принялся оттирать чернила с ногтя, стараясь не смотреть на лоснящуюся харю Лаватейна. Ответом он меня, по обыкновению, не удостоил, и вместо того с почти детским любопытством сунул нос в — уже — пустующую кастрюлю из-под глинтвейна. Сам глинтвейн стоял в термосе под моей спиной. Грел. — Пил? — в лоб поинтересовался Лав, задумчиво принюхиваясь к горлышку бутылки. — Это без тебя-то? Как бы я мог. Скорчившись, трикстер показательно отвернулся в другую сторону. — Чего надо? Только не заливай, что пришёл проведать моё самочувствие. Быстрей, если можно. — А ты, что, куда-то опаздываешь? — с напускным удивлением поинтересовался Локи, раскачиваясь на носках. Но не перестал обшаривать цепкими глазёнками мою кухню. Впервые ситуация позволяла ему находиться здесь «официально». — Тор тебе, вроде бы, должен был оттащить муть, которую мы распахали. Оттащил? Он быстро зыркнул на разложенные вокруг моих ног черновики, хмыкнул. — Мы старались, кстати. Я вот даже зарисовки приложил. — Я заметил, — прохладно откликнулся я, стараясь не цепляться лишний раз взглядом за его… «зарисовки». Некоторые, конечно, были интригующими, но от некоторых уши пламенели бы и у Цукуёми. Я даже не знаю — это Лав так подгадить решил, или действительно усердно копался в литературе… весьма специфической. — На. Можете приступать к репетициям. Сценка минут на пятнадцать-двадцать, реплики несложные. Управитесь. Не забудьте только сходить сегодня-завтра к Гермесу и заказать костюмы. Поглядев на блокнот с некоторым, как мне показалось, подозрением, Лаватейн даже руку не протянул. Только покачиваться продолжил, по-птичьи склоняя голову то к одному плечу, то к другому. — Сам отдашь. — Сам..? — Я за тобой пришёл, — с показной терпеливостью, будто маленькому ребёнку или — что вероятнее, — дурачку́, пропел тот. — Не за бумажками. Бальдр захотел барбекю. А потом вспомнил про мою причастность к твоему отсутствию. И решил, что позвать тебя к нам будет чем-то вроде извинений. Моё сопротивление действия не возымело. Бал может быть жутко упрямым. О, да. Упаси меня боже ещё хотя бы раз напороться на его упрямство. Если Агана-Белеа пёр напролом, препятствий не видя, то вот Хрингхорни эти самые препятствия принимался методично убирать. И способы у него были… всякие. — И отказаться нельзя? — всё же уточнил я, не питая особых надежд. — Можно. Но тогда он придёт лично. А в твоём, — Лав кинул выразительный взгляд на круги под моими глазами, а затем на мятую кофту. — …состоянии, ты точно не захочешь попадать под убеждение его подавляющего Света. Даю тебе… тридцать секунд. Потом потащу силой. Я только отмахнулся, прекрасно зная, что не потащит. Иначе на него точно вывалят спич о вреде холода для раздетых смертных. А то и бойкот организуют — вот что-что, а игнорирование от Хрингхорни трикстер долго вытерпеть не мог. Всё-таки всучив папку скандинаву — и получив в ответ едкую гримасу, — я вернулся в спальню. Вытряхнул из шкафа зимние брюки, потом порылся по антресоли в поисках шапки и шарфа. А когда уже обувался под вешалкой в ботинки, Лаватейн показательно свалил вытащенные с полок книги — которые ему никто не разрешал трогать, — в кучу. И распахнул входную дверь. Ворвавшийся в апартаменты порыв ветра чуть не сшиб меня к чёртовой матери, но острые коготки трикстера накрепко впились в бок. Лишь за тем, чтобы вышвырнуть на улицу! В сугроб! Не знаю, каким чудом, но я успел затормозить и не набрать полный рот снега. Почти сразу же следом прилетел шлепок по спине, и вот он-то уже мог бы вогнать меня в занос с головой — если бы я не уцепился за капюшон поганого беса. Тот ойкнул, попытался выкрутиться, но не зря же я тяжелее и выше… Полёт был недолгим: громко взвизгнув, Лав кубарем прокатился по снежному полю метра два, и замер жопой вверх. Сквозь ветер было довольно трудно расслышать, что именно он кричал, но из приличного там явно были только запятые. А ко мне, наконец-то, вернулось чуть-чуть бодрости. Может, я даже поблагодарю за это Лаватейна. Потом. На том свете. — Хорош орать, веди уже, — поворчал я в шарф, грея руку о спрятанный в кармане куртки термос. Спою его сегодня скандинавам, типа не с пустыми руками пришёл. Отплевавшись от снега и ещё пару раз обозвав меня «собачьим сыном», Локи всё же признал поражение — по крайней мере, пока, — и махнул рукой, чтобы я следовал за ним. Брели мы неторопливо и в сугробах по щиколотку. Ну я — по щиколотку, он-то по колено. И это только на дорожках — пару раз Лав сворачивал не туда и проваливался по пояс, из-за чего мне приходилось его выдёргивать. Ну и я, за компанию, тоже загрёб в ботинки. Обычно тропинки чистились мановением Зевсовой руки, но сегодня, видимо, он решил устроить нам заплывы. Потому что ещё немного такой погодки, и часам к восьми вечера иначе, как брасом, тут не пройдёшь. — Прибыли, — вяло отрапортовал Локи суетящемуся Хрингхорни, стоило нам ввалиться в скандинавский отсек. Вместе с тремя пудами снега — примерно так же была создана лужа в моей прихожей. — Ну наконец-то! — всплеснул руками Бальдр, спешно выползая из-за кофейного столика. Спешно и неудачно, потому что ножка стола очень некстати зацепила Бальдрову ступню. Ну или ступня ножку. — Ой! Новым вмятинам сбыться было не суждено: случился Мегинёрд, словно по привычке подхвативший Бала под пояс. — Здравствуй, — «случившийся» приветственно кивнул нам. Мне. Локи-то он каждый день видит. — Вы поздно. Пора. И, не отпуская барахтающегося Хрингхорни, невозмутимым бодрым шагом — который равнялся моим двум и Лаватейновым четырём, — отправился куда-то вглубь апартаментов. Честно говоря, в гостях у скандинавов я был первый раз. А чего мне ловить в обители испускающего какие-то своеобразные феромоны щёголя; рыжей, не к вечеру будет сказано, дьявольской по́гани и молчаливого… ну не совсем бревна, но что-то около. Правильно, нечего. Короче к чему это — куда идти я совершенно не знал, поэтому за Мегингёрдом побежал почти вприпрыжку. Локи побежал вприпрыжку тоже, но не потому что не знал, куда, а потому что иначе безнадёжно бы отстал. С его-то окорочками. — То-ор, ты уже можешь меня отпусти-ить, — задавлено булькнул Бальдр, всё ещё покачиваясь в такт широкой поступи Мегингёрда — тот неопределённо кивнул, принимая к сведению, но не выпустил. Лимит свороченных вещей на сегодня уже исчерпан?.. Спустя всего пару коридоров, наша своеобразная процессия выбралась на, судя по всему, террасу. Небольшую, но высоченную, застеклённую от пола. Оглядываясь, я засомневался в решении скандинавов готовить что-то на открытом огне в помещении, однако… гриль, как оказалось, обладал вытяжкой. Так что угореть не получилось бы. Даже если захотелось. Совершенно не интересуясь ничьим мнением, Локи мгновенно отпихнул меня с пути и деловито напялил на себя передник, подступаясь к мясу. — Присаживайся, Ивао, — лучезарно улыбнулся мне Хрингхорни, наконец-то почувствовав пол своими двоими. — Так как ты гость, мы не можем подпустить тебя к какой-либо работе. Угукнув на то, что, в общем-то, и так знал, я с некоторой задержкой вытянул термос из кармана и торжественно передал его Балу, одними губами произнеся «глинтвейн». Он понятливо закивал и уже хотел было куда-то направиться, как Тор тут же завернул этот порыв на полпути. Выражение лица бога света стало таким, что я счёл необходимым поинтересоваться: — Что-то случилось? — Не знаю! — в сердцах бросил Хрингхорни, плюхаясь за стол с самым несчастным видом. — Я всегда был не очень уклюжим, а сегодня будто вообще не с той ноги встал! И за тобой тоже я хотел пойти! И пошёл бы — если бы не Локи! А-а, а я-то думал… Чувствуя повышенное внимание, Лаватейн поспешно придал своей острой морде вид святой невинности и пару раз хлопнул ресницами. «Если бы не Локи» звучало так надрывно, что я даже не знаю, что такого тот сделал: уговорил, сбежал, или оглушил обоих богов сонной бомбой — а он мог… «Как интересно» — подумал я, садясь. Интересно не было. Вернулся Мегингёрд, неся в руках стопку тарелок, охапку столовых приборов и несколько кружек. Стало понятно, почему светлого аса не пустили. Помощи от меня никто не ждал, но совсем без дела сидеть было как-то неловко. Так что я помог Громовержцу распределить посуду. А потом, когда он срулил к Локи и мясу, всеми силами старался не разваливаться на стуле — слишком легко было отключиться. Обиженная молчаливость Хрингхорни этому нисколечко не помогала, и я, кажется… всё-таки задремал. Потому что когда Тор осторожно оторвал мои руки и голову от стола, барбекю уже было готово. И, судя по взгляду Бальдра, которым он поочерёдно награждал то меня, то полные тарелки, от еды его сдерживала только чистая вежливость. — Я… простите, — сипло извинился я, быстро прикладывая рукав ко рту — пускать слюни во сне могут все, главное вовремя вытереть. — Вроде не поспать пришёл, а всё равно… — Ещё бы, — невнятно хмыкнул Лав, жуя — его-то вежливость не волновала. — С такими фонарями под глазами я вообще удивлён, что они у тебя открываются. — М-м, — не желая никоим образом продвигать тему, я решил рискнуть и спросить то, о чём бы не стал в любое другое время. — Подумал тут, кстати… странно, что вы Юи не позвали. Особенно учитывая, что Хрингхорни не упускал ни единой возможности быть к ней поближе — иногда добиваясь этого методами, достойными бога коварства. Не иначе, как от него и набрался. Мой невинный — совсем нет, — вопрос немного подсбил сияющий дух Бальдра, и он задумчиво ковырнул кусочек мяса вилкой. — Я хотел, но после уроков Учитель Тот просто уволок её за собой, что-то яростно… — Втирая! — …доказывая, — Бал едва заметно покосился на Лаватейна, приложившегося к глинтвейну. — Поэтому решил, что если сунусь сейчас, сделаю хуже нам обоим. Ну и вот… На ум очень некстати пришлась мысль, что я вполне мог оказаться просто Юиной заменой, но я отогнал её прочь. Не потому что верил в искренние порывы скандинавов, а потому что трепать себе нервы ещё и по этому поводу очень не хотелось. Хрингхорни, впрочем, тоже грустил недолго: хватило одного ломтя говядины, чтобы его настрой снова выровнялся. Глядя на самозабвенно предающегося чревоугодию Бальдра, я не удержался. — Н-да. Смотрю, и вижу картину пасторальную: поляна, солнышко, славные зверюшки… и где-то там, на заднем плане, бог света шинкует особо упитанных на бифштексы. С концовки светлый ас чуть не выронил миску, резко переменившись в лице. Он пялился на меня так испуганно, что дрожащие от смеха губы пришлось прятать в ладонь. — Я… я не убиваю животных! — Но ты ведь знаешь, что мясо — это они и есть? Не успел Хрингхорни отреагировать, как Лав сунул мне ло́ктем и сделал страшные глаза. — Тихо ты! — прошипел он, пока я пытался вспомнить, как дышать. — Он не в курсе, что мы с Тором используем его дар, как приманку! Не знаю, что за эмоция тогда мелькнула у меня на лице, но Громовержец внезапно вцепился через стол в мою руку. И я словно очухался. Непреодолимое желание приложить Лаватейна рожей о столешницу пропало так же резко, как и появилось. Я уткнулся носом в неё же, пыхтя. Каким-то чудом ни Лав, ни Бал не заметили вспышки моей беспричинной ярости — возможно, потому что Локи сразу втянул светлого аса в болтовню… Вытерев влажный лоб о плечо, я с трудом выпрямился, и понял, что ладонь Мегингёрда всё ещё держит мою. Заметив мой взгляд, Тор коротко кивнул и тут же потянул меня вверх, заставляя встать со стула. — Эй, вы это куда? — мгновенно среагировал трикстер, стоило только приподняться. — Переговорить, — лаконично откликнулся Тор и, не дав Локи вставить более ни слова, оттащил меня так, чтобы оставшиеся за ужином скандинавы не смогли ни услышать, ни увидеть нас. Едва мы оказались в крытом коридоре с единственным креслом у входа, как я тут же запнулся и обессиленно упал в него. И лишь тогда Мегингёрд отпустил мои пальцы. — Вы с Дионисом поссорились? Вопрос по неожиданности приравнивался к недавно прилетевшему удару — поперхнувшись, я вскинул взгляд на Тора. Тот стоял рядом, опёршись о косяк, и по его спокойному лицу было совершенно непонятно, о чём он думает. — Как… — Он сам не свой. Беспокойный и молчаливый. На уроках не спал. Если забыл, его слова тебе передавал я — и он ещё был обычным. Значит, что-то произошло уже после. Но Юи и Такеру не поменялись, дело не в них. Тогда — в тебе. И… ты бы видел его. И себя. Словно вас вчера откопали. Нервно хохотнув, я провёл по лицу запястьем и снова посмотрел на Громовержца. — Слушай… А ты уверен, что ты бог грома, а не дедукции? Он качнул головой, и — я клянусь! — по его губам скользнула польщённая усмешка. — Не спрошу, что случилось — не моё дело. Но смотреть невозможно. Уверен, что хочешь оставить так? Прежде, чем возразишь, — увидев, что я открыл рот, он тут же пресёк мою попытку что-либо вставить. — Знай — я спросил и Диониса. Хоть мы и учимся понимать людей, не думай, что ничего не смыслим: боги знают, каково это, обижаться. Злиться. И я тоже. Не удивляйся. Попробуй принять, как добрый совет от того, кто намного старше. Меня бросило в жар. Щёки и уши, даже шея запылали, как огнём. Стремясь скрыть свою неловкость, я поспешно отвернулся от Мегингёрду и уткнулся в угол. Тор против моей бестактности возражать не стал, только громко вздохнул. Затопивший стыд почти пережал горло, как приступ астмы. Тор даёт советы, даже не зная как я думаю о них всех. Какими словами поношу. И что мне теперь делать?.. — Идём. На мои плечи упали тяжёлые ладони и я дёрнулся, чиркая кончиком носа о холодную стену. — Иначе кто-то из них обязательно придёт. Подслушать. Либо поинтересоваться, всё ли в порядке. Усмехнувшись, я посидел ещё немного, и потом медленно встал. Мегингёрд, слегка переборщив с заботливостью, придержал меня под локти. Атмосфера за столом за время нашего отсутствия практически не изменилась, просто стало меньше мяса и больше пьяного подхихикивания. Вряд ли для Тора в термосе осталось хотя бы рюмочка. — О-о, вот вы где! — даже слишком жизнерадостно пропел Бальдр, вскакивая с места и тут же плюхаясь обратно. Голос его звенел хмельным сладострастием и любвеобильностью настолько, что становилось неуютно. — А мы уже думали, вы к нам… Он снова хихикнул — причём подозрительно стыдливо, прячась лицом в тонкие пальцы. Локи же, наоборот, одарил меня таким взглядом, словно на моей груди расцвела табличка «проститутка». Поплыли, как черти, с двух-то кружек — даром, что вино божественное. В наипрямейшем смысле. Вздохнув, я протиснулся к своему месту и придвинул поближе подстывшее мясо. Честь возиться с подбухнувшими скандинавами, отвечая на их «неловкие» вопросы относительно наших с Тором внезапных «отношений», была предоставлена, собственно, Тору. — Но вы же хорошо смотритесь вместе! — почти обиженно воскликнул Бальдр, когда Мегингёрд его отбрил. — Пф! — то ли фыркнул, то ли икнул Лав, перестукивая ногтями о кружку, в которой ещё слышался плеск. — Чушь! Хорошо Стручок смотрится только подальше от нас! Что ж, если уж палка раз в год стреляет, так почему бы и мне однажды не согласится с Лаватейном. Всю оставшуюся порцию я доедал уже не под снисходительно-краткие отрицания Громовержца, а под пылкий спор двух полярных точек зрения относительно моей личной жизни. Теперь я точно знаю — Тор такой уравновешенный, потому что на успокоительных сидит. Без вариантов. А еда, тем временем, кончилась. — Спасибо, — наконец встрял я в дебаты, отодвигая от себя пустую тарелку, и сладко улыбнулся — обоих, к моему удовольствию, передёрнуло. — За еду. Говорил Лаватейну, теперь говорю всем — сценарий написан. Начинать можете и без меня, я буду постольку поскольку. До завтра. А потом встал и, не торопясь, вышел. Вслед мне попрощались лишь Мегингёрд и, чуть замявшись, Бальдр.

***

Теперь дорожки были чистыми. Сумерки зимой всегда наступали рано: сейчас не было и шести, но небо уже почти догорело. Снова включились фонари — глядя на них у меня появилось странное чувство, будто я вернулся в сегодняшнее утро. В груди пренеприятно кольнуло. Снег скрипел под каждым шагом, а шёл я неспешно. Возвращаться в апартаменты не хотелось. В Библиотеку я бы не пошёл точно. А больше идти было некуда. Но под дыхом неприятно тянуло, и я маялся, маялся вокруг корпусов, расшвыривая ботинками снег и морозя руки. В ушах Торовым голосом звенело одно: «Уверен, что хочешь оставить так?» Тяжесть нарастала, нарастала и нарастала, пока я не остановился, понимая, что больше не могу идти. Что меня давит к земле, будто я проглотил наковальню. Тогда я развернулся. И побежал. Непротоптанные заносы разъезжались между ботинок, и я оскальзывался, едва балансировал, но темп не сбавлял. С неба снова посыпалось — на этот раз мелкая колючая пыль. Она вилась вокруг белыми мушками, мешая вглядеться вдаль. Отсеки пролетали один за другим: нейтральный, японский, скандинавский… греческий. Фыркая и отплёвываясь, я согнулся к коленям, силясь отдышаться. Снежная крупа забивалась мне в рот и нос при каждом вздохе, оседала на лице, ресницах, таяла и капала вниз… …в двух шагах от меня, на ступенях входа, сидел Дионис. За тот день, что мы не виделись, его лицо болезненно обострилось. Залёгшая под глазами синь сильно напоминала мою собственную… Прижав рукав к мокрому рту, я сделал самые неловкие два шага в моей жизни, а затем, поколебавшись, неуклюже опустился рядом с ним. В руках, красных и шелушащихся от холода, Тирс крутил золотистое, спелое яблоко. На кожуре, друг под другом, вокруг и рядом виднелись следы от ногтей. Десятки. Я сунул озябшие пальцы под шарф, и выдохнул, пытаясь согреть, но это едва ли помогло. Ледяные плитки ступеней морозили сквозь плотные шерстяные штаны так, будто они были из хло́пка, но сидели мы долго. В окнах чужих корпусов зажигался и гас свет, мелькали силуэты незнакомых Теней, с каждым разом всё реже и реже. А мы сидели. На яблоко в руках Диониса уже было страшно смотреть — от кожуры ничего не осталось, и обледенелые пальцы впивались теперь в мякоть, заливаясь соком. Но холода Тирс будто не чувствовал вовсе. Время тянулось так же медленно, как и прошлой ночью… — Ди-ди! Нас подкинуло так, что чуть не сбило со ступеней — Дионис успел схватиться за перила, а я вскочил, отшатываясь от двери. В проём высунулась лохматая голова Агана-Белеа. Глазами озадаченно пробежался по крыльцу, но стоило заметить винодела, как тут же разгладил напряжённую складку между бровей. — О! Вот ты где! Ты почему тут сидишь? Холодно же, просту… — в этот момент он заметил меня, и рот его захлопнулся на полуслове. Выждав мгновение, он нырнул обратно в прихожую, громко треснув дверью. Ничего не понимая, я, по привычке, обратил взгляд к Тирсу — и наткнулся на ответный. Судя по секундному изумлению, мелькнувшему на его лице, он тоже сделал это по привычке. — Я… Мы оборвались и снова уставились друг на друга. Узел, скручивающий мои кишки, вдруг распустился… Не дав ему вставить и слова, я вскинул руки в предупреждающем жесте и выпалил первым. — Я скотина. Какие бы причины на то у меня ни были, я не должен был вести себя с вами так, как я повёл, — Тирс вскинулся, намереваясь перебить, но я зажал ему рот ладонью. — Помолчи и послушай, ты ведь хотел, чтобы я говорил! Да, я боюсь вас, вас всех. Богов не боится только дурак, или несведущий, коей посчастливилось быть Юи. Я бы очень хотел избавиться от своих предрассудков, стереть себе память или что-то вроде того, чтобы воспринимать вас такими, какие вы есть — я не могу! И я не могу обещать, что вот сейчас, с этого самого момента, всё станет благополучно, но… Я запнулся, и шмыгнул носом. — Обещаю, что буду стараться… Липкие пальцы обхватили моё запястье и отстранили. Я слышал, как Дионис вздохнул, но не рискнул поднять на него глаз. Теперь пришла его очередь говорить. — Я виноват не меньше. Видимо… видимо, не ты, а я очень плохой товарищ. Не такой, каким себе казался, и… Да чёрт возьми, ты имел полное право нас не любить! От его внезапного выкрика с крыльцового козырька взвились вороны, и я испугался, что сейчас к нам высыпет прорва переполошённого народа, но никто даже к окну не подошёл. — Из-за нас старик выдернул тебя из привычного окружения чёрт знает куда, запихнул к незнакомым, неуравновешенным придуркам, да ещё и отдал их под твою ответственность! Я просто… — Тирс качнул головой. — Я так привык к тому, насколько Юи беззаботна, что не подумал, что может быть и по-другому. Ты помогал нам несмотря ни на что, вопреки себе же, и даже не требовал ничего, а я… Я действительно эгоист. Он замолчал. Я молчал тоже. Я чувствовал дрожь его пальцев, всё ещё цепко державших моё запястье, и понял, что ещё чуть-чуть, и разревусь. Как самый мелкий сопляк. — Юи и Сусаноо не знают, что произошло вчера, — наконец продолжил Дионис, отрывая взгляд от земли и поднимая его на меня. — Я соврал им. Сказал, что мы переговорили, и что ты просто очень устал. Они поверили — на тебе в последнее время действительно очень, очень много работы. И шишек тоже. В общем… не беспокойся — с расспросами не пристанут. Всё останется между на… Тирс ойкнул и застыл. А потом, дрогнув, обхватил меня в ответ, и я почувствовал, как на плечо что-то тихо капнуло.