Забавно жить среди богов

Проснулся я от того, что чихнул. Точнее, от резкого звука, который издал — при этом напугавшись до полусмерти. А потом, фыркая и откашливаясь, пытался понять, почему мне так тяжело. Не в смысле «жизнь дерьмо», а буквально. Было неудобно. Стеснённо. Ещё что-то иногда то шлёпалось на меня, то исчезало. И только когда это «что-то» в конце концов въехало в висок, я увидел пальцы. Меня лупили руки! Похрапывающий в обе ноздри Ма’ат даже не поморщился, когда я, повернув голову и уткнувшись в него носом, цветисто выругался. Холодный как ящерица, он кутался в отобранное одеяло, не забывая свои культяпки мне под футболку совать! — Анубис, твою мать! Я упёрся локтем в его лоб. Попытался перекатиться, прикидывая, как бы впаять профилактических, но мелкий поганец обнаглел вконец. И закинул ногу. Красиво, по-художественному гибко, судя по силе, с которой его холодное колено двинуло мне в тёплый живот. Охнув, я схватил Ма’ата за это самое колено и, почти выведя в шпагат, перешвырнул через себя. Следом не сполз чудом. Столкновение с полом было громким. Взвизг Анубиса на тарабарщине ощутимо напомнил проклятия, а следом его скрюченные пальцы мелькнули над моим лицом. Но я, действительно злой, имел достаточно сил приподнять щуплого бога на ногах, чтобы снова швырнуть — уже обратно на кровать. Потерявшийся на мгновение засранец вывернуться не успел. Поэтому пыхтел теперь, придавленный к матрацу, силясь отползти, пока я отплёвывался от попавших в рот волос. — Чего тебе в библиотеке неймётся! Как ты вообще попал сюда, дверь же запирал! — Ка бара! Продолжая извиваться, Ма’ат кинул быстрый взгляд мне за спину. И только тут я ощутил холод, ползущий по пояснице. Окно. Окно, твою мать! Я всё гадал, почему у меня такой дубак в доме по утрам, а это он вылазки устраивает, говнюк! И ведь обратно закрывает, чтоб не спалили! — Голову откручу, — я улыбнулся, делая вид, что пытаюсь нащупать подушку. Придушить. Ма’ат замер. А потом завопил! Да так, что я отшатнулся, лишь бы не оглохнуть. И тот тут же, как кошка, вскочил на все четыре конечности, драпанув в сторону коридора. …где раздался звук открывающейся двери. Запертой. Входной. Двери. Клянусь, моему прыжку позавидовали бы лягушки. Анубис сдавленно мрякнул, когда я приземлился на него всем весом. И, как в старых слэшерах, проскрёб ногтями борозды в полу, пока я судорожно тянул его обратно… — Ивао-сан! Всё в порядке? — через короткую паузу раздалось голосом Юи. — Да! — зажимая Ма'ату рот, проорал я в ответ. — Просто… упал неудач—сука! В пальцы впились острые зубы, и я машинально разжал руки. Он вылетел из комнаты, как камень из пращи — взвился короткий женский вскрик, и вот я сам, не знаю как, уже стоял в коридоре. Завидев меня, Анубис мелко затрясся и спрятался за спину Кусанаги. На моём загривке зашевелились волосы. — Ты… — я беспомощно хлопал ртом, а звуки из него выходили какие-то кастрированные. — Я… Кусанаги выглядела не менее ошеломлённой, но смотрела почему-то не на Ма’ата. На меня. — Вы… — вырвалось вдруг у неё сипловатым после крика шёпотом. — Вы знакомы? Чувствуя, как сводит судорогой челюсть, я взглянул на Анубиса так, что он шарахнулся к выходу, оказавшись одной ногой за. И то, как настороженно его голова дёргалась на каждое моё движение, говорило об одном: он полагает, что если ослабит бдительность, я ему что-нибудь сделаю. А я ведь сделаю. — Ивао-сан? Голос Юи выдернул меня из мутной дымки головокружения, и я перевёл своё внимание на неё. Изумление на тонком хорошеньком личике постепенно сходило на нет, и чем дольше я пялился, тем быстрее розовели взбледнувшие скулы. В конечном итоге дошло до того, что Кусанаги, наплевав на японские правила вежливости и не разуваясь, ринулась ко мне, хватая за щёки. — Ивао-сан! Вы меня слышите? Вам плохо? — Нет, — с трудом шевельнул языком я, но, как идиот, головой «да» кивнул. В ответ с крыльца весьма злорадно донеслось «Ка-а бара, кабара». И Юи вдруг посуровела лицом. — Анубис-кун! — она с такой силой втянула воздух, будто хотела лопнуть. — Как ты можешь..! Мягко отцепив от себя её пальцы — те разжались не очень охотно, — я стиснул ладонью рот, дальше не вслушиваясь. В голове искрило. Не праздничными фейерверками, а сваркой. Слепяще, горячо и больно. Хотелось вопить. Оглушительно визжать. Вытолкать непрошеную парочку взашей, хлопнуть дверью так, чтобы стёкла повылетали, а потом упасть на пол и лежать влёжку в звенящей тишине!.. …но я просто открыл глаза. — Ты завтракала? Тихий вопрос выбил японку из колеи. Она по-рыбьи шлёпнула губами и сконфуженно обмякла. Не знаю, смутил её мой тон, ситуация, или какие-то собственные подвижки. И не то чтобы это было важно. — Нет, — всё же выдавила Кусанаги, ковырнув носком половик. — Не успела. Хотела заскочить к Вам, пораньше. Проведать. Ну и… Я махнул рукой и она умолкла, сжимаясь пуще. Но от приглашения не отказалась и в спор не встряла. Видимо, за полгода поняла, что это полностью бесполезно. Особенно, когда я не в настроении. Начала возиться с одёжкой. Гостей я не ждал и кормить прорву голодных ртов, тем паче в том поганом самочувствии, в котором прибывал, не хотел. Однако. У меня просто не было идей, что делать дальше. Понаблюдав за тем, как неуклюже Кусанаги расщёлкивает пуговицы-кнопки на зимнем пальто, я отвернулся от прихожей и, будто невзначай, бросил: — Яичница, бекон, кофе и мучные кондитерские изделия по мелочи. Если «кому-то» приспичит пожрать, пусть войдет, закроет дверь, потому что холода и с окна достаточно, и не злит меня. А потом, чувствуя затылком вспыхнувшую неловкостью Юи, побрёл умываться. Мимоходом бросил взгляд на настенные часы. Без двадцати восемь. До уроков больше получаса. Чудесно. Я уже пенил зубной щёткой пасту, когда раздался негромкий щелчок закрывшейся входной двери, затем — торопливые шаги босых ног. Предложение всё же было принято. Прополоскав рот и плеснув в лицо водой, я потёр его, разгоняя кровь и сонливость. Мне немножко хотелось умереть, мокрые ступни мёрзли из-за ещё гулявшего по дому сквозняка, а в целом денёк начинался за-ме-ча-тель-но. Усмехнувшись кривоватому от нервов отражению, я зачесал влажной рукой рассыпавшиеся по щекам волосы, и через пару минут уже стоял у плиты, закатывая рукава. Кусанаги, едва заметив меня в пределах кухни, тут же подскочила с барного стула. Глядя на рвение, я всё же милостиво разрешил ей заняться туркой. Ма’ат желания помочь не высказал и лениво качал ногой, катая по столешнице какую-то конфету. Может, он и ещё что-то делал, но, честно говоря, смотреть на него было в тягость. Стараясь не думать, я с каким-то болезненным вниманием наблюдал за скворчащим на сковородке маслом… изредка ловя на себе взволнованные взгляды Юи. Даже не зная всей подоплёки, понять моё до сих пор неуравновешенное состояние можно было просто поглядев на лицо. Посмертная маска и то симпатичнее. Заказать бы у Гермеса тоналку и замазать всё к чёртовой бабушке, чтоб одни глаза остались. — Тарелки, — как-то слишком сухо вырвалось у меня, и Кусанаги проворно отшатнулась, позволив начать греметь на полках. Мелькнула шальная мысль запустить парочку как фрисби, желательно Ма’ату в голову. Но как прилегло, так и отлегло, драться с египтянином ещё раз очень не хотелось. Поколотить — да, но не драться. А он же сопротивляться будет. Чашки Юи достала самостоятельно, как только поняла, что лезть за ними я не намерен. И вскоре на стойке дымилось свежее чёрное варево, которое я терпеть не мог, если честно, но отработки за сон на парте звучали хуже. Разделавшись с порученной (дозволенной) работой, Кусанаги замерла, не зная, куда ещё себя деть. Стремясь занять руки, она начала нервно возить чашками по столу, пытаясь придать им какое-то особое, ведомое только ей, положение. Чашки сопротивлялись, плескались и нервировали японку ещё больше. Я молчал. Бекон шипел и съёживался, покрываясь каплями вытопленного жира. Я тыкал в него лопаткой с такой силой, словно пытался убедиться, что он точно мёртв. Бекон моим ожиданиям отвечал и мёртв был. Хоть что-то им отвечало. Откинув со лба сползшую прядь, я постучал лопаткой по краю сковороды, щёлкнул ручкой конфорки, и вдруг почувствовал себя Хаулом. Яичница со свининой есть. Проклятая — Кадуцей предпочитал слово Избранная, — и спиногрыз за столом есть. Амулет на шее, хоть не совсем зелёный, тоже есть. Разве что я не блондин и не в рубашке. А так — одно лицо, осталось только свиснуть апартаментам и съебать из этого сАда. Разделив массив яиц на три не совсем равные порции, я сунул всем под нос по тарелке и залез на законное место. Потом вспомнил, что забыл молочник, но вставать не пришлось, заметив что-то в моём взгляде, Кусанаги сама метнулась к кухонной тумбе. — Спасибо, — мрачно буркнул я, всыпая в чашку буроватый сахар, на что Юи только закивала китайским болванчиком. Никакого традиционного «приятного аппетита» я не произносил. Но никто из присутствующих воспротивиться не вздумал: Ма’ат уже вовсю уписывал, Кусанаги же обошлась тем, что шепнула себе под нос. «Пересолил» — устало подумал я, запихнув первый кусок в пересохший рот. Странно. Пересаливают вроде от большой любви, а не от дебильной жизни, но у меня в тарелке едва ли меньше четверти солонки. Еле проглотив зажаренный до хруста белок, я беглым взглядом окинул лица сотрапезников. Ушастый говнюк продолжал утробно чавкать, японка скромно дожёвывала желток. Ни у одного не дёрнулось и мускула. Замечательно. Опять отдуваюсь один я. — А, — начала Кусанаги вдруг, и тут же оборвалась, будто застыдившись невысказанного. Подавив вздох, я кивнул ей, понимая, что если не разрешу, она так и будет ёрзать и зыркать исподлобья. — Ивао-сан, а давно… а как давно Вы с ним знакомы? — Юи с каким-то странным — «сестринским» — выражением кинула быстрый взгляд на Анубиса: на то, как тот набивал рот, как сидел, держал вилку. А жрал он, как обычно: забравшись с копытами на стул и засрав всё, куда дотянулся. Я почесал щёку, стараясь изобразить непринуждённость. Не думаю, что получилось хорошо, но и Кусанаги не была той, кто достаточно разбирался в моей искренности. — С третьего дня после появления. В её улыбке мелькнуло неуместное восхищение. Чем? Мной, им, нашей «историей»? — О! Я столько времени даже о существовании его не знала. А вы уже дружили. — Дружили? Он ко мне вломился, я отдавил ему клешни. Всё. — Кле… в каком смысле? В этот раз сдержать вздох не получилось. — Я люблю готовить. Ма’ат — таскать. В основном еду. И если сначала его набеги на кладовую меня не волновали вообще — как-то не до того было, — то потом… Одно, другое. Он расколотил мне полку посуды, когда навернул её, пытаясь вытащить из шкафчика то ли сушки, то ли… надоело. — Вы его поймали? Кусанаги качнула ложкой, разгоняя по кофе пузырьки, и, сомкнув губы вокруг печенья, откусила. Сухие песочные крошки посыпались на стол и немного на пол. Я проследил за ними глазами. — Было несложно. Всего-то: поставить киш на стол и изобразить бурную деятельность. Ждать себя он не заставил. Намного труднее оказалось прижать его к полу. Пару минут мы боролись в партере, а потом я поставил ему условие. «Если ты хочешь есть, ты просишь. Воровства я не потерплю». Почему-то Юи хихикнула, словно я сказал что-то забавное. Но если вы когда-нибудь ловили истеричную кошку, должны понимать — это не было смешно. Это всё ещё не смешно, когда я вижу в отражении зеркала следы от его зубов на руках. — И он согласился с этим? — Нет. Ещё раз или два были попытки в ту же схему. На такой случай у меня стоял таз со льдом — и до него дошло. А потом… как-то притёрлось. Упоминать, что таз был не один, и не вылит, а надет на голову, не стал. Кусанаги снова хихикнула. На этот раз от вида перемазанной в желтке рожи Ма’ата, которую тот вскинул, поняв, что говорят о нём. Но наблюдать за нами ему быстро наскучило, и он начал ковыряться в корзине с солёным печеньем. На кофейник засранец даже не взглянул, так что его, зачем-то налитая, чашка сиротливо покрывалась ряской в стороне. — А Анубис… то есть, Вы с ним хорошо ладите? — Я… Я запнулся. А потом выпалил: — …а ты? — Что? — от неожиданности японка встрепенулась. — Я? Что я? — А ты как с ним познакомилась? Смену темы ловкой нельзя было назвать даже при сильном желании, но попытка не пытка. — Честно говоря… я не думал, что Ма’ат знается хоть с кем-то, кроме меня и Тота, — неуклюже дёрнув плечами, я потёр пальцы. — Ну Тот-то ладно, понятно. Сам я знакомцем стал скорее вынужденно. Не от большого желания. — Ох, — скрестив руки, Юи качнула головой и, всё же, уступила моему вопросу. — Это… довольно печальный опыт. Складывается ощущение, что он такой у всех, кто в принципе с шакалом сталкивался. Я хмыкнул негромко и подцепил чашку с кофе. Остатки уже подстыли, и теперь мерзковато болтались на дне, оставляя потёки. — Мы встретились в лесу. Тоже случайно. Я просто срезала дорогу по тропинке, когда услышала, ну… крики. Собачьи крики. Моя рука дрогнула, и я усилием воли удержал ручку в ослабевших пальцах. Кофе плеснулся через край и закрапал на стойку, стекая по коже. Юи кинула несколько салфеток на пролитое и глухо продолжила. — Она была ранена. Сильно. Анубис-кун пытался… м… облегчить её… уход. Но тут вмешалась я. Мы крупно повздорили. Чуть не подрались — честно! — она повысила голос, когда увидела дрожащую усмешку на моём лице. Та была связана вовсе не с недоверием к истории, но объяснять незачем. — Верю. И? — И дальше вмешался Учитель. Видимо, он следил за Анубисом-кун. Я воспользовалась его появлением, и предложила попытаться вылечить собаку, а не… ну… — Не добивать. — Угу. Анубис-кун так раскричался. Ему совсем не понравилась моя идея, но Владыка Тот дал добро, поэтому спорить с ним он не стал, и… да. Вот так мы познакомились, — неловко оборвалась японка, принимаясь покручивать вилку. Та поблёскивала в свете ламп металлом и тихо позвякивала о тарелку. — Собаку, кстати, мы всё же вылечили. Звали её… — Ка. Выронив столовый прибор, Юи уставилась на меня так, словно на моём лбу появились рога, или что-то в этом роде. Выждав паузу, я повторил снова, возя по столу промокшими салфетками: — Её звали Ка. Она жила в будке, специально поставленной на границе леса и Академии. Так было одинаково удобно и скрывать, и добираться. Ага. Я знал, хоть и не всё. Анубис сам показал то место. Будка её была сделана мной… Я вскинул взгляд на Кусанаги и осёкся — она… улыбалась. — Он поделился! — в её тоне больше не было слышно ни сухости, ни грусти. — Поделился с Вами такой важной для него вещью, по своей воле! Вы всё же сошлись. Я вернул ей улыбку — она вышла кривоватой и кислой на вкус, — не вдаваясь, впрочем, в подробности, что если бы мы и вправду «сошлись»… Он бы позволил мне понимать его. — Ладно. Слово вырвалось само собой, не из желания сказать его. Просто чтобы оборвать разговор. И я повторил его ещё раз, но уже глянув на настенные часы. А после закончил всё тем, что встал собираться. Юи поддержала. Вдвоём мы наскоро покидали грязную утварь в раковину, после чего я насильно вытолкал японку в коридор, не дав ей схватиться за губку — для мытья момент совсем неподходящий. И мне бы очень не хотелось, чтобы этот завтрак затягивался ещё дольше. В конце концов, Кусанаги поддалась моей настойчивости и покорно отправилась кутаться в свой очаровательный розовый кашемир, пока я выпрыгивал из пижамных штанов. Анубис остался на месте в гордом одиночестве, совершенно непоколебимый и «безразличный». Тем не менее, когда я уже выходил из дома, кухонный закуток оказался девственно чист. Не было ни Ма’ата. Ни посуды в раковине. Только вода — на стойке, тумбах и немного на полу. Створка неплотно прикрытого кухонного окна тихо постукивала о раму. — Ивао-сан! Крик Юи подтолкнул меня в спину, и я отвлёкся от созерцания, поспешив к ней… Погода выдалась морозной. От неба, холодного, звёздного и безоблачного, слегка кружилась голова, поэтому вверх я предпочёл не смотреть. Стёкла, перила и ручки снаружи искрились инеем в свете фонарей, а ещё были жутко липкими. Моя перчатка схватилась за считанные секунды, пока я пытался запереть дверь упорно сопротивляющимся ключом. Юи позади меня топала ножками и хлопала себя по бокам, пряча нос в ворот. Дурёха выперлась на холод без шапки — знаю, что в Японии крепкого мороза мало где встретишь, но тут же не Япония, думать надо. — Подойди-ка, — я поманил Кусанаги пальцем, хмурясь. Расстерявшись от моего сурового вида, она уткнулась глазками в землю, но повиновалась. Стащив с шеи шарф, я соорудил для неё из него некое подобие хомута, не применув нарочно натянуть петлю чуть не до подбородка. — Готово, — я щёлкнул японку по покрасневшему носу. — Чтобы в следующий раз такого не видел, поняла? Она тихо угукнула и поправила шарф обратно. Ясные карие глаза сверкнули на меня из-под чёлки, и я с некоторым трудом подавил желание замотать Кусанаги посильнее — это ведь была чистой воды провокация. Прочитав намерение по выражению моего лица, японка сдавленно хихикнула… — Ой! …и ойкнула так громко, что я дёрнулся. — Ивао-сан! Совсем забыла! — она с яростью закопошилась по пальто, пока я пытался унять свой нервный тик. — Вот, нашла! Посветлев лицом, Юи выудила из кармана кулак и вытянула его мне: пальцы в тонкой варежке разжались… — Аг-га-а… На ладони лежал ключ. — Это… Ваш, — попыталась прояснить ситуацию Кусанаги, кивая в сторону занесённой снегом цветочной кадки — только сейчас я заметил, что она сдвинута. — Запасной. Мне Дионис-сан рассказал, на всякий случай. Вот. Она ссыпала запаску мне в руку, помолчала секунду. — Простите, что вот так вломилась. Просто… Вы так ругались, что я испугалась, и, ну… Я улыбнулся, и Юи, наконец, остановилась, бегая взглядом по всему, кроме меня. Не сказав ни слова и скалясь с каждой секундой всё шире, я взял широкий размах. Ключ ласточкой свистнул в сторону оконных козырьков, звякнул о черепицу и завалился в углубление в стене. Тихонько икнув, Кусанаги тактично промолчала, прикрывая ладошкой клювик. — Идём, или опоздаем. Ещё не совсем отошедшая от выходки японка заторможено кивнула, но предложенный локоть послушно взяла…

***

Кабинет встретил нас привычным оживлением и — резким ударом конкретно меня, спиной, о стену. — Ублюдок! Такеру, совершенно не считаясь с моим нежеланием, припёр меня за лацканы и едва не придавил растерявшуюся Кусанаги. Он сопел, как бык, привстав на мыски, чтобы хоть как-то сравняться со мной в росте. Получалось скверно, из-за чего только больше злился, зубами скрипел, как ножом по стеклу. Поморщившись, я вскинул руки в сдающемся жесте. — Согласен. — Что «согласен»? — тут же взбеленился Тоцука, топая ногой от ярости. Это было бы даже забавно, если бы я не знал, что один такой удар мне в ступню раздробит её в пыль. Однако, Сусаноо в неё и не целился. — С чем ты «согласен», сволочь, а? Да ты хоть знаешь, как мы переживали! А? Юи себе места не находила, когда ты сбежал, всё причитала, что виновата, что разговор остановить не успела! А Тирс? Да он… Выпучив глаза, Такеру захлебнулся и плавненько отклеился от меня — я двинул ему кулаком под дых. Несильно, но ощутимо. Самый верный способ его заткнуть. Будь мы одни, я бы позволил ему наораться вдоволь. Заслужил. Но сейчас на нас глядел весь недружный, притихший класс. В том числе и та его часть, что на дух меня не переносила. И пусть наши с Лаватейном отношения пришли в своеобразный баланс, подстрекать его подробностями своей личной жизни намерен я не был. А он как раз сейчас пырился с подоконника, медленно накручивая косичку на палец: зарубки на длинном носу ставил. Подхватив почти сползшего на пол японца, я оттащил его за парту и бережно усадил на стульчик. Тот, покряхтывая, силился испепелить меня. — Я тоже рад тебя видеть. Я похлопал его по плечу, чувствуя, насколько оно напряжено. И без того неуравновешенный бог штормов был обозлён, обижен и, более того… испуган. Остаточно испуган. За меня. В груди неприятно кольнуло. — Прости, — я шепнул тихо, чтобы услышал меня лишь Сусаноо. И он услышал. Отвернулся, фыркнул сквозь зубы, через оскал, и вытер рукавом рот. Теперь, игнорируя, он смотрел в стену. Но насупленные брови нервно подрагивали, и я прекрасно понимал, что за гордость Тоцука держится из последних сил. Поэтому не стал испытывать его прочность, только хлопнул ещё раз, сжал. И отошёл, затылком чувствуя, как тот тут же мельком стрельнул в меня глазами. Дам Такеру немного времени уравновеситься, и проведаю снова. Всё же, нам действительно стоит поговорить без лишних ушей. В тягучем воздухе послышались облегчённые вздохи, и привычный рокот голосов начал вновь заполнять комнату. Но кое-кто всё равно неотрывно следил: кто за мной, кто за морским богом. А Агана-Белеа даже, будто ненароком, протиснулся между нами, закрыв Сусаноо от меня. Или — меня от Сусаноо. В любом случае, это выглядело одновременно и надоедливо, и заботливо. А на моём пути выросла Кусанаги. И схватила за руки. Неожиданно. И как-то по ромкомовски глупо — было бы, если бы её мягкие пальцы так не тряслись… — Простите его, — шепчет она вдруг, чуть поддавшись, и я чувствую запах её духов. А ещё — бешеный, обжигающий взгляд Бальдра, воткнувшийся мне в спину. — Он не обидеть хотел, он просто… Я остановил её, качнув головой. — Нет нужды. Я знаю, какой он. Будто разом выдохнув всё копившееся напряжение, Кусанаги отпустила меня и ответила, уже громче: — Хорошо. Вот и… В этот раз договорить ей не дала дверь. Буквально. Она распахнулась так, будто её сшиб сильный порыв ветра — или пинок, — и на пороге возник… — З… здравствуйте, Учитель, — прошелестело по рядам резко взбледнувших, сползших к партам учеников. Потому что выражение лица Тота не сулило ничего хорошего. Тревожно было и от того, что смотрел он на меня. Тоненько ахнув, Юи бросила мне полное сочувствия «простите» и, подчинившись небрежному жесту Кадуцея, мышью юркнула на своё место… Упавшая мне на плечо ладонь тянула могильной тяжестью. Чужие пальцы впились в него с такой силой, будто хотели вырвать, а затем дёрнули назад. В коридор. Покачнувшись, я засеменил, пытаясь не упасть, и услышал только: — …чтоб ни звука, пока я не вернусь! Щёлкнул язычок замка, отсекая меня от спасительной толпы, и я, в который раз за эти несколько дней, остался один на один с Тотом. Последним, что я успел заметить перед тем, как створка захлопнулась, было перекошенное лицо Диониса, не успевшего со мной даже поздороваться. Или попрощаться… — Прекращай ныть, — брезгливо процедил Кадуцей, разворачивая меня на сто восемьдесят и пихая в спину. — Я молчал. — А то я по физиономии твоей не вижу. Шагай. — И тебе доброго утречка. — Не ёрничай. Ишь ты. Не ной, не ёрничай, шагай. Ещё день толком начаться не успел, а вокруг уже какие-то мутки мутятся. Постоянно одно и то же. И что же по плану на сегодня? — Скоро узнаешь, — сухо раздалось сзади, хотя и в этот раз вопроса я не задавал. Он в голову залезать научился, или что? — Чтобы предугадывать ход мыслей примитивных мозгов телепатия не нужна. — Да катись ты, — я кинул за спину неприличный жест. В ответ только хмыкнули. Коридоры сменяли один другой, а мы всё шли: мимо лестниц, кабинетов и комнат, покрытых заморозью окон и резных колонн. Шли, и шли, и шли… пока я, наконец, не начал осознавать, куда ведёт эта красная дорожка под ногами. — Стоять! — едва поняв, что я собираюсь вильнуть мимо, Тот схватил меня за шкирку и волоком протащил обратно, к позолоченным двустворным дверям с неуместно-скромной табличкой на стене рядом. К Зевсовым дверям. — Поганец, — прошипел бог мудрости, потрясывая меня, как котёнка. — Я за тобой, по-твоему, ещё и бегать должен? — Ну знаешь, а мог бы, — огрызнулся я, шатаясь вслед, чтобы Тот не отодрал от моего пиджака ворот. — Я вполне этого заслуживаю! Глухо прорычав мне в ухо, чего я на самом деле заслуживаю, Кадуцей распахнул створки и, совсем не церемонясь, швырнул меня в проём. Пролетев по инерции метра, наверное, с три, я лишь чудом не запнулся о палас, чем спас себя от лишних вмятин. Позади раздался хлопок, и теперь уже меня отсекли не от однокашников, а вообще всего на этом чёртовом куске земли. Остались только я, огромная, пустая, навевающая тоску за́ла… — Слышал, ты не слишком доволен моими методами, Ивао? И Зевс. Он сцепил руки на животе, глядя на меня сверху вниз со своего, иначе не скажешь, постамента. Золотистые глаза в сетке мелких морщин — не то чтобы сейчас я их видел с такого-то расстояния, просто на память не жалуюсь, — жгли мой лоб, как тавро. С той же силой и безразличием. По всем канонам, мне полагалось сейчас или стушеваться и уткнуться носом в пол… или злобно огрызнуться. Однако, ни вины за сказанную правду, ни желания бить себя пяткой в грудь я не имел. Поэтому, на очереди была моя самая любимая после иронизирования тактика. Молчание. Какой смысл говорить? Зевс ведь не просто зацепил что-то там краем уха. Зевс в принципе знал всё, что происходило здесь. Даже если бы кто-то заперся в самой тёмной и глухой коморке и шепнул еле слышно в ладонь «пипидастр», он до последней буквы был бы в курсе. Его реакция на это — вопрос третий… Вокруг клубилась неуютная полутьма. Снопы бьющего из витражей — а ведь до рассвета оставался ещё почти час, — света рябили пылинками и оставляли на мозаичном полу цветастые тени. Златоволосый бог блистал в лучах головой, неподвижный, как статуя, а я переминался затекающими человеческими ногами напротив. Картина складывалась весьма… психоделическая. Немного смахивающая на Диснеевского «Геркулеса». Разве что на поклон к Верховному пришёл не единственный и любимый сынуля, а, больше, пришибленный пасынок. Которому, скорее всего, сейчас насвистят в щи. Не сдержавшись, я глухо хихикнул в плечо. И поперхнулся, когда Керавн, в ответ, грохнул посохом об пол. Вибрация пошла такая, что меня шатнуло. — Отвечай, — спокойно, не терпящим возражений тоном отвесил Зевс, прислоняя посох обратно к трону. Он столько высиживает на нём… Зад у него, интересно, ещё не квадратный? — Знаете, уважаемый ректор, во мне явно присутствует примесь еврейской крови, потому, — в конце концов раскрыл рот я, да так, будто бессмертием простудился. — Встречный вопрос. Вытащив руку из косынки — которую удалось сымпровизировать ещё вчера, — я пару раз демонстративно ей тряхнул. И тут же пожалел, когда та стрельнула слабой болью. — Я, без сомнений, помню о своей роли громоотвода… Это прозвучало довольно иронично, учитывая, что стоял я перед Громовержцем. — …и даже вполне её осознаю. Однако. Не кажется ли Вам, что то количество проблем, которое в последнее время со мной происходит, несколько..? На этом моменте Верховный греческий бог встал. А я — чуть не сел. Придерживая волочащуюся по полу мантию, он сплыл со ступеней своего пьедестала. Показательно грациозно. Неспешно. И неотвратимо. Кое-как удержав остатки своего человеческого достоинства, я сунул руку обратно в косынку, попав в прорезь далеко не с первого раза. А когда поднял голову, Керавн уже стоял передо мной. Точнее, учитывая разницу, надо мной. — Вот как, — подчёркнуто мягко произнёс небожитель, чуть склоняя голову набок. Те самые золотистые глаза в сетке мелких морщин излучали едва заметное сияние… а я чувствовал призрачную хватку на горле. — Как видите, — покладисто кивнул я. Взгляд Зевса мелкими перебежками проследил все полученные мною увечья: от затянувшихся ссадин на лице и шее, до перебинтованной трещины. Ни единой тени сожаления или сочувствия не промелькнуло на его камнеподобном лике. — Тем не менее, — вздохнул он, растягивая губы в снисходительно-насмешливой ухмылке. — У тебя до сих пор хватает сил на… увеселительные игрища с моим сыном. Что?.. Я почувствовал, как мои лёгкие покидает воздух. В висках больно щёлкнуло горячим, и растеклось вниз, к языку. Он… Он только что назвал то, что намеревался сделать со мной Дионис… Игрищами? — Остановись. Голос Тота прозвучал за моей спиной внезапно, и ощутился пощёчиной. Не отрезвляющей, но задержавшей. — Остановись до того, как это превратится в проблему. Да вся моя жизнь одна сплошная проблема, высокомерные вы ублюдки… — Игрища, — улыбнулся я полу, касаясь его коленями, и стиснул глаза ладонью. — Тут только Вы ими и занимаетесь, ректор. Всё своё существование занимались. Кадуцей скрипнул зубами так, что это донеслось даже до меня. Сияние Зевсовых глаз стало арктически холодным — но всё равно недостаточным, чтобы хоть на сколько-то пронять меня. — Как и ожидалось, тебе, человеку, этого не понять… — Ага, — выплюнул я, удержав, тем не менее, рвущееся «не понять, каково это, трахать сестру, будучи быком». Но Громовержец всё равно уловил что-то в моих эмоциях. Потому что опустился вдруг рядом, а потом, подцепив за подбородок — теперь я понял, откуда у Тирса эта манера, — тихо сказал: — Договор. И это была угроза. — Не забывай о нём, дитя. — Не забуду, — я тряхнул головой, и Керавн выпустил меня из хватки. — Вы вдвоём не даёте мне. — Славно, — кивнул Зевс, и поднялся с колена. Потом отвернулся, и начал восходить обратно, к своему трону. Меня вздёрнули за локоть знакомым хватом, на удивление деликатно. Я не видел лица Тота, но его пальцы мелко… подрагивали. Почти незаметно — я бы не обратил внимания, если бы он не держал меня ими. Он посчитал, что я ходил по очень тонкому льду. Ха! А я всё ещё хожу! — Ректор просил меня ответить на вопрос? От неожиданности Громовержец остановился на полпути, а Кадуцей дёрнул меня так, что мы чуть не столкнулись, но я не позволил ему заткнуть себя. Выкрутился, оттолкнул, и шагнул вперёд, к престолу. — Отвечаю. Да. Я недоволен методами. Не дав Верховному обернуться, не дав Тоту снова оттащить меня назад, я заорал: — Это кретинизм! Эхо прокатилось по за́ле. — Если бы кто-то действительно хотел учить «любви» — что бы вы все под ней не подразумевали, — вы бы не создали эту тюрьму, запихнув сюда всего лишь одну девчонку! Семнадцатилетнего ребёнка! Как она одна, и чему, может научить выводок неуравновешенных богов? Особенно учитывая, что несусветное количество времени тратится на уроки. Уроки! Зачем им знать анатомию человека, зачем — физиологию! А математику, блять, зачем? Единственное, что действительно полезно — история, да психология, всё! И почему… Я вновь рванулся из руки бога мудрости, на этот раз обратив внимание к нему. — …почему им преподаёт он? Да, он бог мудрости, но не бог чувств. Почему у кафедры не стоит Кусанаги Юи, раз уж Вы, ректор, именно её выдернули учить? Поделили бы между ними обязанности: один вдалбливает человеческую историю, другая даёт понимание человеческих эмоций! Но ведь нет же! Оба бога смотрели на меня сощурившись, с лицами, ничего не выражающими. В их скользящих взглядах читалось одно — тебе-не-понять-смертный. — Вместо того, — выдохнул я, чувствуя, как ёкает что-то у меня под сердцем. — Единственное время, которое у нас остаётся на людское, это «мероприятия»… У меня всё. …на самом деле, было ещё одно. Всё сложилось бы проще, если бы боги окунулись в мирскую жизнь на Земле. В переполненных городах, среди людей. Но тогда это был бы не взра́щенный Зевсом стерильный, «правильный» и исключительно положительный опыт, а разносторонний. Был бы он нужен Керавну? Вряд ли. Как вряд ли у Керавна есть столько сил, чтобы контролировать божественную суть своих заключенных вне этой Академии… В этот раз хватку Кадуцея я просто проигнорировал. И позволил выволочь меня из тронного зала, даже не сопротивляясь… Мы летели по коридору. Опять мимо лестниц, кабинетов и комнат, покрытых заморозью окон и резных колонн. Плитки под ногами мелькали с такой скоростью, что превращались в размазанные пятна, но я не спотыкался, а Тот — не терялся в поворотах. Это было очень похоже на бегство, не только моё. Но и его. Забавно. Забавно, что здесь, в маленьком кусочке рукотворного мира, сбежать от Зевса было практически некуда. — Ой! — охнув, я врезался спиной в стену. Ощутимо, даже дух выбило. По-моему, у здешних небожителей есть какая-то тяга швырять меня. Это… звучит настолько же не очень, насколько ощущается. — Нет, — выдохнул Тот, срывая монокль, и приближаясь ко мне так, что я видел отражение своих глаз — в его. — Нет, я знал, что ты больной. Но чтобы настолько! Я пожал плечами. Безразлично и чуть вызывающе. — Это у тебя привычка такая, выводить из себя тех, кто… — …взмахом ресниц может обратить меня в прах? — я, догадавшись, о чём египтянин хотел сказать, снова пожал плечами. — Пока нет. А там, кто знает. И тут Кадуцей ударил кулаками по бокам от моей головы. С такой силой, что раскрошил сжатую в одном из них линзу. Куски брызнули красными росчерками, и на мрамор глухо закрапало. Раздавившая монокль рука была в сантиметре от моего виска… Но ни один из осколков не попал в меня. — Думай, — Кадуцей шипел, как змей, тихо, рокочуще и разъярённо — едва возможно разобрать слова. — Прежде чем говорить. Особенно перед..! Он не закончил, но веки прикрыл весьма красноречиво. Да и нужно быть конченым идиотом, чтобы не понять, кем был этот «особенно». А я конченый, да. Но не идиот. — А какой смысл? — поинтересовался я негромко, упираясь Тоту в грудь и отстраняя. — Какой смысл подбирать слова, если он и так уже слышал всё это, и не единожды. Просто в этот раз в лицо. Идёмте, Учитель. Урок задерживается на полчаса. Промолчав, Кадуцей сделал неохотный шаг назад. Затем разжал изрезанную ладонь и стряхнул с неё стекло — на мозаичный узор под нашими ногами брызнула кровавая роса. Искорёженная оправа монокля звякнула об пол, закатившись куда-то. Мясо. Просто мясо. Из неглубоких, но множественных ран продолжала сочиться кровь. Она наполняла сложенную лодочкой ладонь и проливалась сквозь. Несколько крупных и намного больше мелких осколков всё ещё посвёркивали в порезах. В воздухе повис стойкий запах металла. — Вот чёрт, — сплюнул я, хватая бога мудрости за запястье, совершенно машинально, словно напротив меня стояли Дионис или Такеру. — Вот чёрт. Это срочно нужно вытащить, обработать… Буквально на секунду, но Тот замер. Всё моё внимание было поглощено другим, поэтому выражения его лица я не увидел. Но рука в моих пальцах значительно дрогнула — перед тем, как небожитель, выругавшись, выдрал её. — И без тебя знаю! Выудив из внутреннего кармана пиджака платок — на тёмно-синей ткани остались бурые следы, — Кадуцей набросил его на увечье и опять сжал кулак. Поморщился. Выругался снова. И только потом поднял на меня взгляд. — Иди, — в конце концов произнёс он на выдохе и кивнул в сторону класса. — Один. Скажешь: сегодня день репетиций. Занятий не будет. Чтобы сидели с утра, и до вечера, без поблажек. Без исключений. Развернувшись на каблуках, бог мудрости хотел уже ступить вперёд, как вдруг остановился и, не оборачиваясь, негромко добавил: — …этот фестиваль должен принести хоть какой-нибудь толк. Надеюсь, ты осознаёшь это и без меня. Пепельно-серая голова качнулась, вслед за ней качнулись бусины на длинной пряди, и Учитель удалился, оставив меня в одиночестве. Пошатнувшись, я сполз по стене вниз, и сел, поджав под себя ноги. В окне, наполовину скрытом кроной дерева, виднелся край центрального корпуса. Того самого, в холле которого, на массивных золотых цепях, висел Сосуд. Сейчас он был наполнен лишь на крохотную малость, едва ли вполовину. И это за полгода. Что хуже, последние несколько недель уровень не поднимался вовсе. Боги больше не учились. Они упёрлись в преграду, которую не могли пересечь — и у Зевса кончались идеи её преодоления. Это знал Тот, догадывался я, чувствовали остальные. И с этим ничего нельзя было поделать извне. Оставалось лишь надеяться, что, каким-то чудом, они смогут перешагнуть грань. Иначе, всё окончится тысячу раз плачевно… Ноги слегка подкашивало, поэтому встать получилось лишь придерживаясь. Но всё же получилось. Коридор, прямой и пустой, разносил эхо моих шагов далеко вперёд. Ни поворотов, ни тупиков, и дверь моего класса, пусть в отдалении, но была видна. А потому виден был и силуэт, стоящий у самого проёма. То, что этот «кто-то» ждал меня я понял, когда он шагнул навстречу — и не на шутку удивился. Если не сказать, испугался. Ведь был это Аид. Аид. Тот самый, который предпочитал держаться подальше от кого бы то ни было, во что бы то ни стало. Тот самый, с кем мне, за всё время, удалось перекинуться едва ли парой слов. Ждал. Аид. — Ивао. Его оклик вывел меня из оцепенения. Я проморгался, обтёр быстрым движением лицо, и попытался придать себе немного более… человеческий вид. Не жизнерадостный даже — на него уже не хватало сил, — а просто хотя бы нормальный. — Гадес. Не знаю, оценил ли попытку бог мёртвых, но остановился, как всегда, за два с половиной метра: ровно так, чтобы мы могли друг друга слышать, и в то же время были достаточно далеко. На мою дежурную ухмылку Аид ответил сумрачным молчанием, а его нервные пальцы принялись перебирать запонки пиджака. Моё общество его тяготило, впрочем, как тяготило любое, кроме общества племянников и Юи. Но он, тем не менее, не уходил. Наоборот — когда я, устав выжидать от него действий, попытался пройти к классу, Гадес шагнул синхронно со мной, и вновь оказался на пути к двери. Всё так же в полной тишине. — Слушай, — распутав сползшую заколку, я распустил волосы и зачесал их пятернёй. — Я не против твоей компании, Аид, но вот тебе моя, кажется, не по душе. Поэтому ты либо скажи то, зачем ждал, либо уйди с дороги. Будь добр. Времени у меня немного. Небожителя передёрнуло. Сильно, будто что-то мерзкое свалилось на него с потолка, но он, наконец-то, поднял на меня голову. Взгляд даже одного из его глаз оказался непомерно тяжёл. Не испытывая ко мне неприязни, бог мёртвых всё равно умудрялся подавлять. И ощущение было… гнусным. Благо, мне хватило выдержки не показать этого. — Ивао, — шелестящим полушёпотом повторил Гадес, будто собираясь с мыслями. Моё имя в его голосе прозвучало как-то особенно, как звучало вообще всё, что он произносил. — Зря ты вступил с Зевсом в спор. Заранее заготовленные, уже готовые сорваться с языка ответы были просто проглочены. — Откуда? — спросил я тоном, лишённым даже удивления. — Всё же, я его старший брат, — несколько неохотно откликнулся грек, явно недовольный тем, что его отвлекли от цели этого разговора. — И прекрасно помню, что творится с небом, когда он злится… Твой поступок был глуп. Неважно, что ты говорил, ради чего говорил. Ты рискнул поссориться с Верховным богом, и это было крайне, крайне безрассудно. — При всём уважении: рискнул я, уже когда выбор Зевсовой прихоти выпал на меня. Всё остальное… просто последствия. Аид промолчал. Красноречиво, со значимостью. А потом качнул головой: — Называй, как хочешь, суть не поменяется. Это говорили тебе уже множество раз, а я повторю: твоя жизнь сейчас в руках Зевса. Не забывай. И не лезь на рожон. Потому что в случае… «неприятности», удерживать ярость Диониса мне вовсе не хочется. — Я учту, — хмыкнул я, едва сдерживая рвущийся изнутри жгучий, несвоевременный смех. — Учту. Спасибо. За совет. В ответ Гадес лишь кивнул. А после — очень не по-джентельменски распахнул классную дверь и нырнул туда первым, оставив меня в одиночестве, в пустом утреннем коридоре. Выругавшись, я одёрнул сбившийся жакет и, как на казнь, шагнул следом, в кабинет… Новость была воспринята одноклассниками весьма… радушно. Почти всеми, кроме нескольких особо внимательных, заметивших мою зеленоватую бледность. Но и они, тем не менее, промолчали. — Какой подарок подвалил! — Лав радостно потёр ручки, широким размахом сгребая с парты в сумку всё, что на ней лежало. Затем по-клоунски раскланялся во все интересующие стороны, и уже хотел было шмыгнуть мимо меня к выходу, как я сцапал его за пояс. Трикстер крякнул выдавленным воздухом, отчаянно забарахтав ногами. — Эй! Эй, пусти… Не глядя, я кинул его в сторону Мегингёрда. Рыжий переступил, споткнулся, и рухнул Тору прямо в руки. А тот, встретившись со мной глазами, накрепко его прижал, не позволяя встать. — На этом всё, — коротко кивнул я оставшимся слушателям. — Скандинавский пантеон следует за мной, японский — за Кусанаги. Греческий остаётся здесь, в шаговой доступности нас обоих: мы будем контролировать вас по очереди. Старайтесь не отлынивать. Свободны.