Забавно жить среди богов

Лаватейн ворчал. Плёлся нарочно медленно, ещё и попинывая бутылку из-под сока — при том неясно, где взятую. За лежалый хлам в Академии попинывал уже нас, Кадуцей. Никто не мусорил. — Надолго это всё? — наконец бросил Локи, не оборачиваясь. Впереди он шёл не по своей инициативе — я заставил. Это не помешало бы ему сбежать, но хоть что-то. — Пока вызубрим. Трикстер нахохлился. Не столько из-за смысла сказанного, сколько за безапелляционность. И первым проскользнул в кабинет, плюхаясь на подоконник с самым страдальческим видом. По какой-то причине, Бальдр воспринял это призывом к нравоучениям. — Успокоились, — я без энтузиазма остановил проповедь, подкрепив слова жестом. Светлый ас замолчал. Но пылающих дружеским негодованием глаз с трикстера не спустил. «Это для твоего блага» — читалось в них, даже мне, даже со спины. Адское отродье взгляд видел лучше, потому заёрзал. — Драгоценные, — начал я тоном, которым Тот обычно объявлял списки несдавших. — Мне это, поверьте, тоже в ху… тоже не сильно надо. Мне вообще много чего не сильно надо. Поэтому давайте так: отстреляете — отмучаемся. Вместе, дружно, взявшись за ручки, как и желает того Керавн. Do u understood me, my lovely… Удержавшись от нецензурного, я остановился на «lovely». И интонация получилась скорее утверждающей, чем вопросительной. Скандинавы в ответ немножко помолчали. Потом поскрипели деревянными лавками и, наконец, расселись вокруг. Самое время было повязать передник и начать «Сияющую звёздочку». Но начали всё же текст. Хрингхорни был немного рассеян. Он либо запинался, путая местами целые куски (смысл которых приходилось собирать, как головоломку), либо ударялся в слегка пугающую патетичность. Два этих состояния следовали друг за другом, как по кругу. Мои периодические одёргивания эффекта не имели. Разменивал абзацы и Лаватейн, но уже нарочно. Ещё плёл таким изуверским языком, словно экзорцизмом занимался. В остальном, актёрствовал неплохо. Многовато кривлялся — полагаю, специально для меня, — но как только забывался, дурачиться переставал. Тор показывал наименее плохое чтение. Только текст был у него сухой, как присяга, и укороченный — неугодные предложения Мегингёрд не перемешивал, сразу выкидывал… — Господи, спасибо, что вас трое, — пробормотал я, постукивая листами о пюпитр. — И мне спасибо, что находчивым уродился. Скандинавские анекдоты заиграли новыми красками… теперь конструктивно. Лав, говори в нос, ты слишком звонкий. А ты, Бал, — громче, реплики еле слышно. Постарайся не сорваться. Тор… сойдёт. Но больше торжественности. Нахмурившись, Мегингёрд выпрямился, сразу став выше ещё на полголовы, и состроил… гримасу. Я уставился на него, пытаясь сообразить, что именно в моих словах ему не понравилось. Остальные за пантомимой следили с не меньшим интересом, но тоже ничего не понимали. — Достаточно чопорно? — сдавшись, поинтересовался Громовержец, очевидно имея ввиду мою сноску, и вернул лицу привычную ровность. Лаватейн тут же закачал головой: — Подбородок надо выше, — вскочив, он оттеснил меня в сторону и встал у доски. — Вот. Понял? Вверх, немного вбок. Глаза прикрыть… ты если так щуриться будешь, споткнёшься. А руки — сложи на груди. Или за спиной. Или на паху… лучше всё же за спиной. Плечи расправь. Ходи неспешно, говори медленно, чтоб у окружающих зубы скрипели. И смотри сверху-вниз… с твоим-то ростом это несложно. — А я? — Хрингхорни тоже поднялся. И широко… улыбнулся. Наверное. Не в своей обычной манере, а будто жестоко передразнивая Белеа. Губы от такого у него натянулись, как у резиновой куклы… — Похож на норвежца? Мы с Локи переглянулись. Он собрал глаза в кучку, но промолчал. — Бал, — я сцепил ладони. — «Открытость характера» оценивается не количеством показанных зубов. Понимаешь? Зверский оскал померк, и ас света принял куда более ему подходящее озадаченное выражение. — Взять Аполлона за основу не самое плохое решение. Просто… не мимику. — Лучше уж жестикулируй, — Лав поддакнул, растопырив пальцы и пошевелив ими. — Как он обычно — обними, оттолкни, по спине врежь. Не убейся. — Ты ведь и без тренировок достаточно… — я покатал слова на языке, силясь подобрать наименее опасный эпитет. — Откровенный. Просто меньше изящности — лучше будь неуклюж. Не убейся. На сыпавшиеся с двух сторон поучения Бальдр только головой затряс. И выбрался из-за парты — чем заставил Локи не только отшагнуть, но ещё и меня оттащить. Зачем-то откашлявшись, Хрингхорни расставил ноги — без сомнения, заинтриговав всех присутствующих, включая, кажется, даже самого себя. А потом, с абсолютно каменной физиономией, резко раскинул руки в низком прыжке, становясь похожим на морскую звезду… Скособочившись, Лаватейн запихнул в рот чуть не весь кулак и тоненько заскулил. Потом до меня дошло, что он ржёт. Побагровев до свекольного, Бальдр задрожал губами, но не двинулся. Белёсые брови сошлись на нарочито невозмутимом лице домиком, и я понял, что если кое-кто сейчас же не прекратит сотрясаться в приступе гомерического хохота, кое-кто другой жутко разобидится. — Соберись, — едва выдавил я, отвешивая рыжему чёрту ладонью по спине, но тот только всхлипнул, заваливаясь на парту. — Лав, соберись уже, хватит. Лав! Новый взрыв смеха всё же заставил светлого бога сорваться с места, но Локи не позволил тому убежать, вцепившись в пиджак. И случайно подсёк меня. Образовавшийся клубок скатился по ступеньке, ругаясь, гогоча и извиняясь одновременно. Подскочивший Мегингёрд только поморщился, когда ему случайно заехали в челюсть, но продолжил распутывать… Закончили мы часа через два: поцапавшись с бесовской поганью — которому долго на месте глисты сидеть мешали, — я в конце концов махнул на северных театральщиков рукой, разрешив передохну́ть. Едва получив эту слабину, трикстер тут же распахнул окно. Сунул туда голову, но — видимо, передумав, — выскочил всё же через дверь. Не думаю, что он бы убился, сиганув в сугробы, но на попытку я бы посмотрел. Назад, конечно, ничего не закрыл. Поэтому вставать и запирать щеколды пришлось мне. Тор задержался разве что на мгновение дольше, только чтобы встать со своей лавки и кивнуть, прежде чем тоже уйти. Полагаю, вслед за Лаватейном. Что ж, если через полчаса он его и обратно притащит, будет замечательно. — Ивао? Подавив кашель, я расцепил пальцы с оконной ручки и отскочил, чуть не запутавшись в ногах. Внезапно оказавшийся за моей спиной Бальдр, кажется, этого не заметил. Опёршись о разделивший нас стол, он рассматривал меня — но так, будто видел впервые. Очень… настороженно. С ним точно не всё в порядке, с ним не всё в порядке ещё с утра. — Могу я задать вопрос? — не дожидаясь отклика, Хрингхорни наклонился чуть ближе, словно ответ собирался выдавить. — Отойди, — хрипло отозвался я, стараясь не поворачивать к нему головы. Ас сделал пару шагов назад. Совсем ничтожных, настолько, что, считай, остался на месте. Зверски красивое лицо было опасно недалеко. А его выражение просто опасно… — О, — раздалось со входа в класс — и в этот момент я был готов расцеловать того, кто это «о» произнёс. — Простите. Помешал? Показавшееся в проёме голова принадлежала Сусаноо. Он встал, облокотившись о косяк рукой, и неприятно уставился. На меня. Застывшего напротив аса для него как не существовало. — Ивао-сан! — пискнул вдруг из-за Тоцуковской спины знакомый голос. — Ивао-сан, простите, я не смогла его удержать! — Что..? — мгновенно переменившись, Бальдр бегал глазами по японцам туда и обратно, и никак не мог оформить мысли в слова. Но Такеру ждать не стал. Выпихнув Кусанаги в коридор — резко, но довольно аккуратно, — Сусаноо в три летящих шага приблизился к Хрингхорни и схватил того за плечи. Ахнуть никто не успел, как Тоцука вышвырнул его следом, бросив что-то вроде «на пару минут», и щёлкнул замком… Откинувшись на створку, бог морей поморщился и сцепил руки на груди. Но взгляд теперь увёл в сторону. Будто боясь, что если посмотрит прямо — кинется. Пожевав щёку изнутри, я развернул учительский стул и уселся на него, закидывая локти на спинку. Разговор обещал быть неприятным… Начинать исповедь я не торопился. Втупую молчал, перебирая пальцы. Заполнившая кабинет тишина, колючая, выжидающая, немного давила, но не была мёртвой. Слишком громко Такеру сопел, не справляясь с пылающим внутри него гневом, постоянно, беспокойно переступал и шуршал пиджаком. За дверью тоже было тихо — я мог представить, как Кусанаги, обмерев, прислушивается к происходящему здесь, не зная, бежать ли за Тотом, или повременить… — Ну! — кинул в конце концов Сусаноо, всё так же обращаясь к стене. — Ну! Чего молчишь? — Почему бы и не помолчать, — откликнулся я, поглаживая костяшки, цепляясь за застарелые ссадины на них. — В хорошей компании. О-о, а вот теперь-то он повернулся! И как повернулся — петли надрывно скрипнули. На секунду мне показалось, что Тоцука сейчас вывалится вместе со створкой спиной в проём. — «В хорошей компании?» — переспросил тот, приближаясь на шаг — сегодня он слишком часто повторял за мной слова. — Тогда ты тоже находился в «хорошей компании», но это не помешало тебе выплеснуть на нас злость и… — …и повести себя так, как ведёшь сейчас ты? Такеру захлебнулся в словах. Глотнул воздуха и зашёлся кашлем. А потом воткнул в меня взгляд, полный такого огня, что куда там Лаватейну. Я же свой, привычно, опустил к плетёному браслету на чужой щиколотке. Светлый. Хорошо. — Прости меня, — я сплёл пальцы в замок, расплёл и уткнулся в них лбом, пряча глаза. Слова царапались. — Не вы были причиной. Не на вас я должен был отыгрываться. Прости. Если сможешь, прости. Чужая рука толкнула меня назад, заставляя запрокинуть голову, и бог морей скривил узкий рот в непонятной гримасе. — Не передо мной извиняйся, придурок. Хотя, нет — передо мной тоже! — яростно фыркнув, Сусаноо передёрнул плечами. — И перед Юи! За то, что извёл нас, заставив не спать всю ночь! Но знаешь, кто побежал тебя искать? Кто облазил весь Сад вдоль и поперёк? Кто не позволил мне встрять, опасаясь, что я сделаю хуже как себе, так и тебе? — Знаю, — я смотрел на Тоцуку снизу-вверх, щурясь. — Не встревай и дальше. Сейчас мы говорим не о нём. Он цыкнул. Заметался по классу. — Сукин сын. Понял, кто ты? Ох, если бы не твоя рука, я бы выбил из тебя всё! — запыхтев, Такеру остановился вдруг, как вкопанный, а потом заорал — я дёрнулся. Не имея возможности тронуть меня и пальцем, небожитель не понимал, как выразить всё, что чувствует. Тряслись его поджатые губы и кулаки. Он совершенно не знал, что делать. И был близок к тому, чтобы начать ломать вещи. Я скрипнул стулом. — Сукин, сукин, сукин..! Замерев на выдохе, Сусаноо шмыгнул, упёрся локтями и попытался высвободиться, но я был сильнее, чем казалось внешне. Тогда он просто вытянул руки по швам. И, судя по всему, едва держался, чтобы не разразиться злыми слезами. Тоцука не был тактильным, я был крайне, но сейчас, утыкаясь подбородком в сине-голубую макушку, мрачно думал, что эти объятия с трудом даются нам обоим. Но это, во всяком случае, лучше, чем разбить друг другу рожи или разгромить комнату, да? Мне хотелось верить… — Всё, — Сусаноо, снова шмыгнув, вытер рукавом нос. — Хватит. От этих нежностей меня тошнит. Мы простояли недолго, меньше четверти минуты, и Такеру всё же вывернулся, пригнувшись и проскользнув под руками. С его ростом это было нетрудно сделать и с самого начала. Он не стал. Выдохнув и вдохнув сквозь сцепленные зубы, Сусаноо пару раз хлопнул себя по щекам, проворчав что-то про «расклеенность», а потом метнул взгляд исподлобья. — Не думай, что после чего-то подобного я взял и всё забыл. Тебе придётся постараться, чтобы всё это улеглось. Понял? Качнув головой, я коснулся дверной ручки и повернул ключ. Дверь под чужим весом распахнулась, и внутрь ввалилась Кусанаги. А следом Бальдр. Охнув, она вскочила с пола, принимаясь хлопать по школьной форме с таким видом, словно это очень важно. Хрингхорни остался лежать ничком. Наслаждался запахом паркета? — Порядок? — из вежливости поинтересовался я, разглядывая нежно-бежевый затылок скандинава, так удачно возлёгшего у моих ног. Откуда-то из-под рассыпавшихся волос раздалось задавленное «да». Приняв ответ как должное, я зацепил свободной рукой Бальдров пояс и потянул вверх. — Благодарю, — прошлёпал светлый ас окровавленными губами, стоило ему встать прямо. И, коснувшись их, удивлённо поглядел на пальцы. — Вот чёрт! — Бальдр-сан! Переполошившись, японцы принялись скакать вокруг него, будто он при смерти. Ну, упал, ну, нос разбил — не мозг же сотряс. Было бы что сотрясать. А с меня, пожалуй, хватит. — Ушёл, — бросил я в воздух, искренне надеясь, что не тормознут. Но и хода сделать не успел, как Юи попыталась вскинуться ко мне… и в сторону греческого кабинета рванул, будто к возлюбленной родне.

***

От шума, с которым я вбежал, Аполлон вскочил на ноги, а Аид — чуть с них не рухнул. — Привет, — немного невпопад кивнул я, ступая несколько быстрых шагов внутрь и захлопывая за собой дверь. На приветствие Агана-Белеа расплылся так, словно ждал именно меня, и не иначе, чем всю жизнь. Выкарабкался из-за парты, чтобы прохромать ближе, и решительно сгрёб в медвежьи объятья. Похлопав его по «куда попал», я ме́льком взглянул на Гадеса. Бледное, болотистое лицо было хоть и уставшим, но вполне умиротворённым. Отсутствие удручённости в его виде, думаю, радовало всю греческую семью. — Мы с дядей думали, что никто уже не заглянет, — доверительно поделился солнечный бог, хотя понятно было сразу. Обиделся. — Что о нас забыли. — При всём желании, нет, — пробормотал я, но грек услышал. И остался доволен прозвучавшим обречением. — Ты… хромаешь? Аполлон затряс руками и выпалил: — Сиртаки! — тут же зажёгшись, как спичка — вместе с тем, тени в уголочке Аида стали на порядок гуще. Глядя, как медленно вытягивается моя физиономия, Агана-Белеа звонко рассмеялся. — Мы поставим танец! Сам придумал, представляешь! — Сам? — Да! — резко кивнул он, взметнув золотистые волосы. — Да! Не терпится показать! И я присвистнул. Специально. Было приятно видеть его сияющим. Сиртаки — вот вообще не греческий танец, но ничего более греческого представить невозможно. Кроме, может, оливок. А то, что Аполлон нашёл его и своим умом дошёл до применения, было невероятным комплиментом всем, кто занимался его обучением. — Молодец, Аполло, — эта едва ли изобретательная похвала понравилась богу достаточно, чтобы снова менять обнять. — Стоящая идея, но… на счёт Аида. Он потянет? — Не беспокойся! Дядя с радостью согласился! Протянув задумчивое «м-м», я снова поскосился в сторону «радостного дяди». Мрачный взгляд Гадеса, адресованный мне, весьма соответствовал предположению, что согласие венценосным племянником было выбито. Гм. Полагаю, Аполлонова хромота тут тоже не столько из-за танца. — Уже репетируем, — не замечая наших переглядок, продолжил Агана-Белеа. — Это трудно, кто-то постоянно путается в ногах — вчера вот рухнули. Но ничего страшного, бывает! Дядя в центре — ну, мало ли, — а по бокам, для поддержки, мы с Ди-Ди. «Мало ли» — очень оптимистично. Как бы не пришлось после выступления их носы от сцены отскребать. — Думаю, станцуем где-нибудь в середине. В конце хотели, как завершающий штрих, знаешь, потом передумали. А ещё… Ну вот, нашёл свободные уши. Болтать теперь будет, пока не наболтается. Даже кивать не надо, не то что отвечать — и сам прекрасно справится. Устав стоять, небожитель перетащил меня за парту. Плюхнулся напротив, и, не выпуская моих ладоней, продолжил. Постепенно общее перетекло к частному, цитированию его роли. Его ролей: судя по объёму, их было минимум три. Отжал у родственников, оставив тем строк по семь-десять? Насколько я знал греков, они не возражали. Гадес в монологе не участвовал, но влетал всё равно — иногда бог солнца обращал лучезарный лик в его сторону, призывая ответить на реплику. Аиду только и оставалось, что бормотать требуемое под нос. Разумеется, Аполлон этим не довольствовался. Тут же вскакивал, вытягивал сопротивляющегося дядю на свет и мучил, пока тот не произносил всё так, как хотелось Аполлону. Выходило поразительно скверно, но Агана-Белеа становился жутко горд. И мы с Гадесом не встревали. Греки по-настоящему хорошо справлялись без сторонней помощи — у них был Аполлон. Тот же Цукито, пусть и оставался дотошно-ответственным, мало что понимал, а Хрингхорни… а Хрингхорни было плевать. Просто менее откровенно. И ни один из этих двоих не мог ни собрать, ни организовать, ни заставить сделать. Агана-Белеа мог. За это я его уважал. Глядя на яростно жестикулирующего бога, я откровенно развлекался. И ясно понимал, что пусть на подготовительном этапе греки были просто невыносимы, сейчас, когда осталось только выйти и сыграть, лучше них не справится никто. Даже с учётом неудач Аида и лености Диониса… Кстати говоря. Дионис. — Аполлон, — мой оклик заставил небожителя запнуться на полуслове. — А где Дионис? — А… — опустив записную книжку, до того угрожающе воздетую к потолку, Агана-Белеа хлопнул ртом. — Ушёл. Больше, видимо, ничего добавлять не собирался, только посмотрел на меня беспомощно. Я вскинул брови. И сверлил грека до тех пор, пока он не забегал глазами, теребя рукава. — Ушёл, — повторил Агана-Белеа неуверенно, словно я не понял его в первый раз. — Я слышал. Дальше. Всплеснув руками, бог опустился на ближайший стул и уставился на меня уже почти с отчаянием. — Ну, ушёл! Ушёл! Прямо перед тем, как пришёл ты! И до меня вдруг дошло. — Просил не говорить? Аполлон промолчал. Но так и не прозвучавшее «нет» было всё равно, что «да». Увидев, что я понял, небожитель виновато нахмурился. И это «виновато» относилось явно не ко мне, не было «прости, не могу сказать подробнее». Оно было «прости, не хочу лгать». — Почему? — в лоб поинтересовался я, не собираясь поддерживать игру. Но не Агана-Белеа, нет — этот правил придерживался строго. Надрывно прокашлявшись, он растопырил три пальца и ткнул себе под правый глаз, будто ставя точки. Указательным другой руки — под губу слева. Выражение при этом состроив какое-то… мерзко-больное. Сведя глаза к переносице и высунув язык. — Лаватейн, — вздохнул я. — И какого ж чёрта им приспичило поставить дуэт? Выпрямив физиономию обратно, Аполлон собрал ладонь в стопку — иное значение этого жеста на ум просто не приходило, — поднёс ко рту. И запрокинул голову. Что ж. Это было более чем прямолинейно. — Где? В ответ — чистосердечное пожатие плеч. Но палец всё же указал в потолок, что могло означать только «выше». Либо этажом. Либо светом. — Благодарю, — дёрнул губами я, хотя вместо благодарностей язык кололи только конструкции. Грек на это грустно, но очень активно покивал. — Будешь искать? — с неестественной интонацией поинтересовался он, стоило мне отвернуться к выходу. Но в лице никак не поменялся. Что за вопрос такой идиотский — я, по его мнению, в крокодила только что от скуки играл? Кинув на следящих за мной греков взгляд, я не ответил, только рукой махнул на прощание — хотя уходить не слишком-то хотел. Просто получать выговоры за чужой побег не хотел больше. Задержавшись перед дверью — в щель у косяка хорошо просматривался коридор, — я пихнул её плечом. К счастью, поблизости никого не было: потому что если бы был, я бы через окно вышел. А то сегодня каждая встреча несёт в себе многовато неловких разговоров… Третий этаж казался ещё холоднее предыдущих двух — здесь находилась бо́льшая часть кабинетов-кружков, и до пяти часов они чаще пустовали. Минуя мёртвые классы, я шёл, прислушиваясь. Не столько к звукам извне, сколько к собственным ощущениям… и пройдя мимо ещё нескольких дверей, понял, что действительно мимо, когда за спиной раздался дребезжащий звук удара. Ковровая дорожка скользнула под ногами. Едва не встретившись с углом, я всё же развернулся и успел ворваться в комнату как раз, чтобы заметить мелькнувшее в оконном проёме бордово-винное пятно. — Стоять! — я бросился вперёд раньше, чем вообще что-то понял. — Ты что творишь, придурок! Попытка поймать — и промах! Чудом пальцы зацепили ткань, я дёрнул. Пуловер затрещал! И выдержал, заставив Тирса шатнуться назад. Но тот тут же забился, силясь то ли выскользнуть, то ли вывернуться. Непомерно длинные руки-ноги пробовали упереться, оттолкнуть, но постоянно мазали, как если бы Ди был… пьян. — Стручок! Резкий оклик заставил меня разжать хватку. Винодел шлёпнулся на колени и вцепился в подоконник, но замер, словно раздумывая: лезть снова, или посидеть ещё? — Я только на минутку отошёл, а ты уже здесь. Чего, кстати, здесь? — Отдыхаю! — рявкнул я, очень даже агрессивно: напополам от страха, пополам от злости. — К вашему междусобойчику решил присоединиться, не видишь, что ли! И махнул в сторону грека. Который сидел, кренясь, словно действительно ужратый в дрова. При том, что ни разу ещё на моей памяти не входил в настолько глубокую кондицию. Сколько бы не вылакал. Лаватейн наблюдал за этим секунд пять, с выражением исследователя, изучавшего занятный материал. А потом испустил весёлый хохоток, сгружая склянки с какой-то мерзостью на ближайший стол. — Ого, а быстро он… — Чего ржёшь, кретин? Споил, и рад, что этот дебил спьяну высоты не боится? Не ожидав от меня такой ярости, Локи даже квакнул, и в это же мгновение дверь снова распахнулась: к нашей недружной братии ввалился взъерошенный Мегингёрд. — Что-о? — не обратив на того никакого внимания, рыжий бес шагнул ко мне, на ходу изображая возмущение. Набитые порошком и жижей банки скрылись за его спиной. — Споил? Я? А без меня, типа, Тирс вино как воду не глушит? — Да кому ты свистишь! — даже не попытался дослушать я, отрывая Ди от подоконника и захлопывая окно. — Что за пиздец ему наквасили? Сопли ёбучего Квасира? Сложно костерить на чём свет стоит, когда у тебя под боком варится лопоухая девчонка, но в этот раз… О, в этот раз её рядом нет. Трикстер, до того вполне себе уверенно отбрёхивающийся, почуял что-то в моём тоне и чуть-чуть подсдулся. Но наглости не растерял. — С чего ты взял, что туда вообще намешано, а тем более — мной? — С того, — наблюдая, как я встряхиваю безвольно мотающегося Тирса за грудки, Лав немного отступил. — Что ему, чтобы нажраться, и цистерны мало, он же, блять, бог вина — почти не пьянеет! Видишь здесь её? Я вот только твои бутылки! К тому же, без тебя ни одна херня на свете не обходится! — Да что ты! — взбеленился вдруг он в ответ, как-то совсем по-детски тыкая в меня пальцем. — Но твоё же зачатие без меня обошлось! До того сотрясающийся криками воздух класса лопнул звенящей тишиной… Оставив Ди прислонённым к стене, я медленно поднялся с пола. Взял с учительской кафедры указку. Взвесил её в руке. И размахнулся. — Стой! Стой! Если Бал узнает, что мы подрались, он..! Взметнувшаяся ладонь Громовержеца с силой приложилась по затылку Лаватейна — и тот от всей души впечатался рожей в парту, не успев вскрикнуть. Парта надрывно скрипнула. Свистнувшая над рыжей башкой указка врезалась в стену, разлетевшись в щепки так, что несколько штук достало даже до меня. Задыхаясь, трикстер приподнялся со столешницы и скинул с головы Торову руку. Его рот прорезал кривой, граничащий с бешенством оскал. — Ты меня убить вздумал? — заверещал он, вытягивая ногу и пытаясь достать ей если не зад, то хотя бы бедро Мегингёрда. — Убить! Тор пожал плечами. — А ты! — почти выплюнул Локи, слюнявя узким языком губы. — Да будет тебе известно — Тирс сам меня поймал, когда я просто мимо шёл, сам об этом попросил! Понял? Сам! Злоба и обида его пульсировали так, что почти принимали очертания, и я осёкся, глотая следующие колкие слова. Не врёт. В ярости Лав не врёт. Я обернулся к Дионису. Тот каким-то чудом уже стоял на своих двоих, качаясь, как былинка на ветру. И глазел в пол — возможно, конечно, что в иное измерение, но казалось, что в пол, — с привычным для пьяных задумчивым выражением. Будто решая особо заковыристые философские задачки. Тяжело выдохнув, я зарылся в ладони лицом, чувствуя, как душит смех. И, наверное, это длилось бы ещё долго, если бы Менгигёрд не потрепал меня по плечу, прося поднять голову. Теперь Тирс смотрел в мою сторону. — П-пелос, — прошептал он вдруг. И резко вскинул руки. Попытавшись увернуться, я внезапно наткнулся на что-то спиной. А после это «что-то», с отвратительным смешком, толкнуло меня навстречу… Держал Дионис цепким клещом и, даже несмотря на «нестояние», вблизи почти казался трезвым. Если бы не затуманеные какой-то дрянью глаза. Сзади мерзко хихикал Лаватейн, а мне вот было совсем не смешно, и ещё не смешнее стало, когда Тирс явно что-то решил. Потому что в следующее мгновение попытался меня поцеловать. Я успел дёрнуть головой. Дионис очень неудачно впечатлся ртом мне в челюсть, пересчитав о кость все зубы. Это-то его и тормознуло «Вдрызг» — мелькнула мысль, пока я отрывал от себя его пальцы, чувствуя, как саднит место удара. Впрочем, Тирс тоже держался за расшибленные губы. Остранив ушедшего в себя грека, я быстрым движением перехватил его за плечи. А после обернулся к замершему Лаву. И швырнул винодела прямо в него. В обнимку оба и рухнули: один сверху, второй пониже. — Ты же хотел следить за ним тщательнее, Мегингёрд, хотел же, — устало бросил я Громовержцу, потирая щёки, будто от этого мне должно было стать лучше. И тот мелко вздрогнул, теряя обескураженный вид. Примерившись, я выцепил из изрыгающего проклятия колтуна воротник Тирса, оставляя Локи пыхтеть в одиночестве. — Теперь, с Вашего позволения… — Я помогу, — Тор вышел вперёд, аккурат так, чтобы встать на пути. И расправил плечи, словно желая загородить собой ещё больше пространства. — …по мне, может, не скажешь, но я даже тебя поднять смогу. Если захочу. Но Мегингёрд, качнув головой, указал взглядом на мою руку. Из-за всего головняка уже не в косынке, но всё ещё перебинтованную. Я… забыл. Сраная трещина. Ведь мог бы просто на руках отволочь. А так — на плечо не закинешь, обблюётся, на спину тоже, не удержится! — Хорошо, — всё же выдавил я, позволяя скандинаву перехватить Диониса под вторую руку. — Когда рыжий куда-то сбежит, ловить и тащить его обратно будешь сам. Если, конечно, соизволишь. Прекрасно всё расслышав, Лав демонстративно выставил два средних пальца, только чтобы чмокнуть каждый. А потом распахнул дверь, в вежливом поклоне пропуская нас вперёд. Идти по лестнице оказалось неприятно: из-за разницы роста, Тирс висел, съехав ко мне. И цеплял носком ботинка ступени. Это ритмичное постукивание начало превращать остатки моей выдержки в вязкую кашу, но мы вышли на улицу быстрее, чем я взорвался. Там стало проще — немного придя в себя, Ди заперебирал ногами сам, но теперь уже Мегингёрду приходилось кособочиться, чтобы грек доставал до земли обеими ногами. Мне для этого хватило согнуться. — Живой? Винодел не ответил, но башкой махнул. — Замечательно. — Всё так плохо? — внезапно поинтересовался у меня скандинав, очевидно не уловив в тоне искренности. — Если я сейчас плюну в столб — он расплавится, — нейтрально поделился я, поддёргивая оступившегося Диониса. В четыре часа дня зимнее солнце было ещё достаточно высоко, чтобы белый от снега двор слепил. Привыкший к этому Мегнингёрд даже не щурился, я немного чаще моргал. А Ди просто зажмурился. Греческий отсек, к счастью, всё ещё оставался ближайшим к учебным корпусам. И когда мы притормозили у парадного входа, я решительным пинком распахнул дверь, попав точно в ручку. — Мог бы попросить, — едва слышно отметил Тор, снимая с себя винодела. Вес Тирса полностью ушёл мне — я подсунул руку глубже ему под спину, чтобы выровнять центр тяжести, и не дал осесть. Он только послушно переступил, коротко что-то зашипев… На пути из холла в гостиную было ровно два порога, и если первый Дионис сумел миновать без затруднений… второй их всё-таки вызвал. Грек запнулся. Не успей я его отпустить, вывернул бы ему плечо, а так — он просто врезался в софу. Потом сполз на пол, только головой с локтями оставшись на сидушке, и застонал. То ли от боли, то ли от несправедливости. Цирк. Развернувшись, чтобы позакрывать за собой двери, я наткнулся глазами на Мегингёрда, всё ещё стоявшего на крыльце. Прислонившись к косяку, он постукивал пальцами по бедру. И ждал меня. Смотрел, по крайней мере, на меня. Однако, упиравшееся в диван тело за моей спиной подсказывало, что до завтра с репетициями уже не срастётся. — Возвращайся к остальным, — кивнул я ему, когда подошёл ко входу, и взялся за обе дверные ручки. — Позанимайтесь ещё немного, хотя бы час, потом можете расходиться. Мне придётся задержаться — проследить, чтобы кое-кто не захлебнулся, если его начнёт выворачивать. Спасибо за помощь. И, выждав вежливую паузу, захлопнул створки. За секунду до мне показалось, что на Торовом лице мелькнуло какое-то странное выражение. Но разглядеть, какое — не успел. Да и когда из гостиной донеслось полное жалобы «э-эй» стало уже не до того. С момента моей отлучки ни местоположение, ни поза винодела не поменялись, но куда более осмысленный взгляд поймал меня, стоило появиться в комнате. И, если не показалось, стал удивлённым. — И-и… Ив… — Да я, я, — почти раздражённо оборвал я Тирса, стаскивая с шеи косынку и скидывая ставший ненужным пиджак на подлокотник. — Готовься к процедурам, водолаз. Не попытавшись упираться, Дионис сразу же покорно обмяк, и правильно сделал. Воевать с ним ещё раз было бы накладно. Планировку первого этажа я знал не хуже собственных апартаментов, поэтому ванную искать не пришлось. Как и всё греческое, она была помпезна до абсурда: из чёрного с прожилками мрамора высекли то, что было возможным высечь, а кайма зеркала, ножки пристенных ламп и ручки смесителей поблёскивали золотом. Если просто поблёскивали, а не отливались из. И на таком роскошном фоне зеленю́щий, как свежая трава, Тирс выглядел слегка нелепо. Ссадив того на пол — он сразу прижался щекой к холодной дверце душа, — я распахнул стенной шкафчик… свежие шмотки сейчас понадобятся. Встать снова Дионис уже не смог, поэтому в неширокую кабинку перемещать его пришлось всё так же сидя. Не удержав спину прямой, винодел глухо врезался ею в стенку и даже успел посмотреть на меня с укоризной. Но я уже крутанул вентиль. Ледяная вода рухнула на дурную башку мгновением раньше, чем по ушам резанул тако-ой оперный вопль, что дрогнули выставленные по полкам склянки. Вцепившись в мои руки, Тирс рывком попытался вытянуть себя из-под лейки, но я впечатал его обратно. Вода заструилась по локтям, пришлось привстать, чтобы не затекала дальше. Дионис не позволял мне отпрянуть, а я мешал ему выскочить, в итоге мокли оба. Мокрый как чёрт, Тирс гулко дышал и пучил глаза, от холода ставшие ещё зеленее. Бордово-винные волосы липли к носу и синеющим губам, частично даже к кафелю за его головой. В этот момент он, кажется, уже перестал что-либо осознавать. Спустя ещё минут пять я сжалился и закрыл кран, еле вырвавшись из окоченевшей хватки. Тогда грек, наконец, смог скучковать на мне взгляд. А потом плюнул водой. Обтерев лицо плечом, я выволок Тирса из душа на мягкий половичок. — Руки, — бросил я ему и, не дожидаясь, сам вскинул их вверх. Чёрный пуловер к коже как приклеился, и стянуть его удалось не сразу. Дионис тут же обхватил себя за бока. Я накинул на него полотенце. Он ходил ходуном под моими ладонями, содрогаясь от пережитого, зато выглядел вполне себе бодрячком, только зубом на зуб не попадал. Даже в чистую кофту смог забраться самостоятельно, я разве что помог с рукавами — светлый ворот тут же потемнел от текущих волос. Сохнуть они не хотели ни в какую, даже с учётом моей безжалостной трёпки. Но я всё равно отжал их ещё пару раз, без особых надежд на результат. Брюки снять получилось быстрее из-за относительной сухости, но с новыми пришлось повозиться. Разобравшись со штанинами, я наклонился, чтобы Ди смог закинуть руки мне на шею — с небольшим трудом приподнявшись, он на несколько секунд оторвался от пола, позволяя справиться с остальным. — Так. Пошли. Мы вернулись в гостиную. Чисто назло, тащить его до личной комнаты у меня желания не возникло, а потому я, абсолютно по-свински, собирался бросить Тирса остывать на диванчике. За попытку десантироваться без парашюта. Софа была немного меньше, чем требовалось для укладки в полный рост, но это не то чтобы меня волновало. Ди рухнул на неё лицом даже раньше, чем я успел стряхнуть его сам, и тут же свесил ногу на пол. Заземлился. Постояв над распластавшимся богом, я подумал, что ему стоило бы принести воды, или вина на опохмел, и что-нибудь вроде таза. Не знаю, тошнит ли богов божественным вином, но вдруг что, а оттирать рвоту с ковров куда неприятнее, чем просто выплеснуть её. Уже развернувшись, я сделал шаг. И только потом почувствовал, что в мой пояс, оказывается, вцепились. Рывок — а сразу после грохот. Ладонь винодел так и не разжал. Но смотрел на меня теперь с пола. — Придурок, — я выдохнул. И снова втащил грека на диван. — Рот, знаешь, нужен не только, чтобы проспиртовываться. — Ост-н… ся. Потерев висок всё ещё холодной от воды ладонью, я спустил с софы Дионисовы ноги и всё же сел. Тот тут же, слишком резво для его состояния, сел тоже, просто чтобы снова упасть — уже мне на колени. Откинувшись на спинку, я немного повозился, пытаясь устроиться удобнее. Дионис дышал посвистывая, чуть приоткрыв рот. Выбившиеся, отяжелевшие от воды волоски вились на его щеке волнами. Собрав пальцами прядь, я отвёл её к остальным, за открытое, розовеющее ухо. Постепенно посвистывание становилось всё тише и тише, пока не прервалось тяжёлым вздохом и не замолкло совсем. — А теперь, пожалуйста, расскажи мне, что это было. — Хм-м? — он сделал вид, что не понял, но я решил сегодня оставаться нетактичным. — Престань прикидываться, пока у меня ещё есть настроение быть с тобой вежливым, Ди. Мне правда не хочется ссориться с тобой ещё раз. Я почувствовал, как напряглись его плечи, но кроме этого больше ничего не произошло. Тирс молчал. Обхватывающая моё колено ладонь то сжималась, то разжималась, будто на пробу, Дионис наблюдал за ней из-под прикрытых век, иногда облизывая сохнущие губы. Мне не было нужды торопить его, и только потому я молчал тоже, ожидая, когда же к нему придут силы признаться. Он был самым непоколебимым из живущих в Саду богов, уступая лишь Цукуёми, может, ещё Тору, и, если честно, мне было немного не по себе от мысли, что случилось что-то, выбившее его из колеи… — Ничего. Звук его голоса всполошил меня, заставив вздрогнуть, спустя, казалось, вечность. Я ждал его ответа так долго, что за это время почти успел задремать. Даже заикаться Тирс уже перестал. — Ничего не было, — он дёрнул уголками рта, прячась от моего взгляда в ткань брюк. — Не смотри так. Я уже чувствую саркастичный вкус слов, которые ты думаешь. — Как хорошо ты меня знаешь. Его усмешку я не увидел, но услышал. Перевалившись на спину, грек сцепил ладони на животе и зажмурился. Место, на котором он лежал виском, промокло от его почти не просушенных волос и теперь неприятно холодило. — Думаю, что да. Лучше остальных точно. За это полагается награда? Согласен на натуру — ай! Чёрт, ай! Ив, больно! Я же шучу! Потрепав его щёку ещё немного, я всё же разжал пальцы. Побагровевшая от щипка кожа вполне могла к завтра налиться синяком. — Да что-то, знаешь, перестали мне нравиться такие шутки. Тирс приподнялся, едва не ткнувшись носом мне в подбородок, и его лицо приобрело выражение, которое я наблюдал невероятно редко — сожаление. — Прости, Ив. Я был зол. Я был зол. Мог думать только о том, чтобы досадить. Но никогда бы не сделал. Не переступил бы черту без согласия. — «Без согласия»? — почти без паузы откликнулся я, зацепившись. — А что, если бы оно было, переступил бы? Он замер на вдохе, словно пытаясь понять, правильно ли расслышал. — Ты… ты меня, что, провоцируешь? — Бешу. — Засранец, — выдавил Дионис чуть задушено. — По этой кромке ходят осторожно, Ивао, особенно — когда говорят со мной . Приглушённо выругавшись, он снова развалился на моих коленях, изредка покряхтывая. Полагаю, его первое похмелье станет и последним же. — Ди? — Что? — оторвавшись от созерцания темноты собственной ладони, Тирс сфокусировав взгляд на мне. — Зачем? Тебе адреналина мало? Дионис несколько раз медленно моргнул, а потом, не дождавшись от меня «ой, ладно, забей», всё-таки буркнул: — …внимания. Внимания твоего мне мало. Ревную. Доволен? Я хмыкнул. — Не веришь? — он закатил глаза. — Ладно, слушай. Мы с Локи просто немного… поэкспериментировали. Время выпало неудачное, согласен, но договаривались заранее и отменять уже, в общем, было жаль. А потом… Лав вышел чего-то донести, а я, м-м… не удержался. Большего не припоминаю. — Вообще? — всё же уточнил я, не совсем понимая, что хочу услышать. — Ну-у… как попытаюсь, так аж тошнить тянет… — Тихо, тихо, тихо! Только не смей мне тут… Дионис! — Шучу, — винодел ухмыльнулся и, задержав дыхание, отстранился, снова чуть зеленея. — Спасибо, что притащил. Другие бы не стали — сидел бы, дядю ждал, или Аполло. Он тронул ладонью затылок, поднялся и распахнул шкафчик у софы, оказавшийся винным. Вытянув самую верхнюю бутылку, он зубами откупорил её, сплюнул сургуч, и, не глядя, ополовинил. — Какая мерзость! Кажется, тут остались самые хреновые… Тряхнув головой, Ди зарылся пальцами в волосы и пару раз взъерошил. Недопитая бутылка была небрежно отодвинута — бог снова закопошился по полкам. Проведённое в неудобной позе время сказалось затёкшей спиной, поэтому с низенькой софы я не встал, а скорее сполз. В мышцах неприятно закололо мелкими иглами, но, пусть суставы толком и не гнулись, побродить по комнате было необходимо. После четвёртого круга, когда ноги перестали напоминать ходули, я плюхнулся на сдвинутое к столу кресло — и тут же понял, что задел что-то ло́ктем. Краткая дрожь прошибла потроха, но обернуться и поймать свороченную чашу я успел. Виноград в ней качнулся, и к счастью оказался слишком крупен, чтобы просыпаться. Нервно выдохнув, я поставил её на место, поправляя свешивающиеся кисти: тёмные фиолетовые и светлые до белого, такие огромные, что вряд ли уместились бы даже в обе мои ладони. Коснувшись гроздей, я огладил их, перебрал, и выцепил одну. Она пахла травой, сладостью и проточной водой. …в голове снова проплыло заикающееся, пьяное, обращённое ко мне «Пелос»… — Интересно, каким он был, — ягода лопнула под но́гтем. Сок глухо закрапал на стол, стекая по запястью. Почти забыв про моё присутствие, винодел грохнулся макушкой о крышу шкафа, в который залез по пояс, и, потирая ушиб, рассеяно бросил: — «Он»? — Он, — я качнул рукой, занятой виноградом. И сжал кулак. Раздавленная мякоть брызнула из-под пальцев слизью. Дионис проследил за брызгами почти с недоумением. А затем медленно поднял глаза на меня. Их тёплая зелень теперь была похожа скорее на холодное, бутылочное стекло. Встряхнув ладонь, я нарочно прижал её к столешнице, оставляя липкий, смазанный след. Что у Аполлона, что у Тирса проблемы с растениями были одни и те же. Только один их ненавидел, а второй — делал вино. — Знаешь. Не спросил, утвердил он, поднимаясь с колен. Его голос не изменился ни на йоту, но скрежет сжатой им дверцы был оглушителен. — Знаю, — в той же манере кивнул я, подпирая чистым запястьем подбородок. — А ты знаешь, что знаю я. Не злись. Обидеть тебя моей целью не было. Зелёное стекло чужих глаз скользнуло по размозжённым ягодам. Естественно, мне не поверили. — Мстишь? — выдохнул он, наконец, устало. Босые ступни зашлёпали по паркетным доскам, скрипнул отодвигаемый стул, и Ди опустился по левую руку. — Может быть, — не стал отрицать я, пожав плечами. — Жаль, что сам не помнишь. Ты назвал меня Ампелом. Мы действительно так похожи? На мгновение в комнате будто выключили звук — было слышно, как за окном шуршит, опадая с ветвей, влажный снег. — Я… что? — наконец переспросил осипшим голосом Тирс, глядя на меня словно в надежде, что сейчас я ударю по подлокотнику, расхохочусь и объявлю «шутка!». Но я молчал. Винодел пошатнулся, повалившись на столик локтями, сжал лоб. — Ив, послушай… — Нет, — я поддался вперёд, складывая пальцы, и грек, как против воли, снова посмотрел на меня. — Нет, правда, ответь. Мне интересно. Что у нас такого общего, раз в пьяном угаре ты увидел его во мне? Натянувшись, как струна, он мелко подрагивал губами, а я делал вид, что не замечаю этого. — Волосы, глаза? Голос? Мы схоже злимся, смеёмся? Или одинаково произносим твоё имя, Дионис? Что-то промелькнуло в его лице, что-то столь отчаянное, почти мучительное… что-то по-настоящему неожиданное. Потому что я хотел совсем не этого. Стиснув липкой ладонью рот, я выпрямился в кресле, понимая, что перегнул. И зачастил: — Это было глупо. Было грубо, это стоит удара в рожу и не одного, Ди, я готов, к тому что… Замотав головой, Дионис вдруг перехватил мою руку, отнимая её от лица, и, зажмурившись, прижал к собственной щеке. Белее полотна, под моим прикосновением он будто горел — я видел, с какой тяжестью вздымалась его грудь, — а потом, придя к чему-то, распахнул глаза, и единственное, что я успел понять — сейчас Тирс пахнет холодом и вином… Чужие зубы сомкнулись на моей губе, оттянули и отпустили — их сменил язык, а я не почувствовал боль, только солоность собственной крови. Звякнула об пол сбитая заколка, Дионис вплёлся пальцами в волосы, зачесал, запутал, оттянул назад, ловя ртом мой резкий выдох. Тирс нечеловечески, лихорадочно пылал, этот жар почти душил, я ощущал его грудью, к которой Дионис жался, и животом, и бёдрами, и… …и едва наскрёб в себе сил его оттолкнуть. — Прости, — прошептал Тирс, срываясь голосом, оставляя поцелуи, осыпая ими моё лицо. — Прости. Те — вовсе не бабочки, а наждак, жёсткие, сухие, и кожа под ними мягко саднила, слова терялись в них, в натиске и в чужом запахе, и из моего горла рвались не слова. Лишь сдавленный хрип. Кресло заскрипело, грек упёрся между моих колен своим, и звук этот позволил мне почти придти в себя. — Ты рехнулся! — просипел я, пытаясь вывернуться из-под цепких рук, царапающих губ — Дионис не дрогнул, только тихо, коротко выдавил: — Рехнулся, — с маниакальной серьёзностью, ловя ртом штангу в моей переносице, посасывая шарик, словно пытаясь выкрутить его. — Если тебе от этого полегчает. Не полегчало. А когда он соскользнул к шее, тяжко стало совсем. Подавив озноб, я упёрся ладонью прямо в Тирсов подбородок, отпихнув от себя, насколько смог. На мгновение грек отодвинулся, послушно, будто повинуясь. А потом между моих пальцев скользнул язык. И я их отдернул. Почти с испугом. Воспользовавшись этой секундной замешкой, он ещё раз прижался в поцелуе: долгом, невыносимо медленном. От того, насколько трепетно двигались его губы становилось только хуже. Опустившаяся на мои колени живая тяжесть жёстких бёдер лишь сильнее вдавила в кресло. Жилистое тело льнуло ко мне, словно кошка, тесно и сильно, не боясь сломать или сломаться. Растрепавшиеся бордовые волосы щекотали шею, ключицы. Я стискивал худые бока, проскальзывая между рёбер ногтя́ми, и не понимал, что нужно сделать: оттолкнуть, переждать или… Тирс оторвался от меня так же резко, как и приник, и я судорожно глотнул воздуха — горячего и удушливого, — чувствуя, как колотится в глотке. Впервые я смотрел на него снизу-вверх, так близко, что видно было россыпь мелких, блеклых веснушек на его щеках. Пробормотав что-то, непонятное, на греческом, бог упёрся в мой лоб своим. Не прекращая перебирать пальцами по лицу, цепляя скулы, челюсть, крылья носа, он глядел на меня в ответ взглядом ещё более пьяным, чем когда называл Ампелосом… пока не услышал что-то раньше, чем я понял, что. И тут же отстранился, напоследок приложившись снова — в сухом, почти целомудренном поцелуе. По тому, как быстро его взгляд метнулся к двери в гостиную, я осознал: кто-то идёт. Уперевшись грудью в стол, я задержал дыхание и спрятался в сгиб локтя. Сбившийся пуловер и взъерошенность меня не выдадут — я почти всегда такой, — а вот губы… Тирсу с этим явно легче, его слишком тонкие, даже опухнув не сильно выделились бы. Но душевное равновесие к нему всё не возвращалось: глаза сверкали неунимающимся огнём, от которого в потрохах у меня что-то дёргалось. И в тот момент, когда грек, не справившись, скрыл их в веках, запнувшись и рухнув на софу, дверь распахнулась. А в гостиную ввалился Агана-Белеа… Заметив меня, он не то чтобы удивился, а, скорее, радостно обмер. Поэтому прежде, чем что-то сказать, немного пошлёпал ртом. — Ого, и ты здесь! Фраза, начинающаяся с «ого», в целом подразумевает собой неожиданность, но конкретно эта прозвучала так, будто «и я здесь» — сам собой разумеющейся факт. Я кинул косой взгляд в сторону, но сторона, прекрасно его ощущая, прикинулась шлангом. Сделала вид, что резко онемела, оглохла и ослепла. Что сдохла. Аполлон тоже мимоходом глянул на брата, а потом пробрался к нему и, ойкнув, плюхнулся рядом, упёршись руками в колени. Как примерному гостю, мне полагалось подняться и повернуться. Но, чёрт возьми, как, если не знаешь, в каком состоянии находится твоя рожа? А, хотя, что там знать. В хреновом. Зажмурившись на секунду, я призвал разверзнуться на чью-то голову все хляби небесные, а потом, медленно-медленно, отодвинулся. И осознал, что взгляд солнечного бога всё это время неотрывно изучал размозжённую виноградную мякоть, размазанную по столешнице. Лучезарная улыбка, с которой Аполлон оглядывал стол, лучше ситуацию не делала… — А вообще-то, — выронил он, отводя, наконец, глаза. — Ты мог бы и предупредить, что у нас будут гости, Ди-Ди. По идее, сейчас должна была идти какая-нибудь — вообще любая, — реплика в ответ, но винодел промолчал. Скорее всего, потому что боялся не справиться с голосом. И отвечать пришлось мне, надеясь, что Аполлон не заметил паузы. — Никаких гостей, — нарочито негромко отмахнулся я, прекрасно осознавая, что звучу по меньшей мере не звонко. — Я уже… — Уходишь? — перебил Агана-Белеа совершенно невежливо, и даже с места привстал, будто собравшись меня ловить. — Нет, пожалуйста! Я ведь так и не успел ничего рассказать днём, из-за… Осёкшись, он сделал страшные глаза, и совершенно «незаметно» скосил их к виноделу. — …обстоятельств. Посиди, ну хотя бы ещё немного! Судорожное «нет» закололо язык, а желание выскочить за дверь без ответа было даже сильнее — но Тирс повернул голову. Из-под полуприкрытого века блеснул глаз. Винодел смотрел на меня, и ждал. Ждал моего «нет». — Идёт, — выдавил я, зачёсывая непослушный, перепутанный в узлы волос, и сцепил руки. Аполлон просиял. На лицо Тирса же рухнула такая тень, словно ему землю выбили. — Спа..! — Ладно, — Дионис хлопнул ладонями по коленям и встал — достаточно резко для того, чтобы это было похоже на срыв. Дав при этом едва заметного петуха. — Общайтесь, не стану мешать. Я вцепился в край стола, наблюдая, как грек спешным шагом взлетает по лестнице на второй этаж, лишь бы не оставаться со мной в одной комнате. — Я рад, что вы помирились! Слова Агана-Белеа резанули тугой от напряжения воздух, как удар хлыста, и Тирс даже чуть было не покачнулся. А потом, ухватившись за перила верхней площадки, обернулся, только чтобы выплюнуть истерическое: — А если бы не ты, мирились бы дальше! И хлопнул первой же дверью! Я онемел. — О, так я… — выдержав паузу, вновь подал голос Аполлон. — Помешал? В кишках холодными змеями заворочались неподдающиеся описаниям чувства, но желание догнать и своротить челюсть угадывалось даже так! — Ему — видимо да, — я скрипнул зубами. — А как по мне — опоздал. — Извини, — легко согласился бог, хотя явно не понял, за что был упрёк. — Там намело. Поковыряв ногтями обивку софы, Агана-Белеа вдруг продолжил вполголоса: — Он сам не свой был, когда вы поссорились. Об этом нам с дядей не рассказал ничего, конечно, но мы же ему не чужие. Видим. Спасибо, что сделал тогда первый шаг — Ди-Ди бывает слишком упрям. Сверкнувшая на опущенном лице улыбка была до странного мягкой. — После той вашей встречи на крыльце стало лучше — брат перестал распугивать окружающих выражением лица. А сейчас наконец-то снова горит. На слове «горит» я едва смог удержать смешок — Белеа его явно не поймёт. — В общем, вот, — не очень ловко закончил душеизлияние грек, разгладив на брюках невидимые складки. — Это я хотел сказать. — И всё? — не удержался я. — Ты остановил меня, только чтобы поблагодарить? Вновь улыбнувшись, бог пожал плечами.

***

Ложась в кровать, я честно думал, что не засну ночью. Просто не смогу. Что вскочу. Буду бродить по комнате кругами, заламывая руки; каждые два подходить к шкафу, чтобы побиться головой, и — снова ходить. Буду нервничать, кусать пальцы, сыпать ругательствами без остановки, да напьюсь, в конце концов, Господи!.. А потом проснулся. Как по щелчку, вместе со звоном часов, понимая — выспался. Выспался, блять. Дрых, как сурок, без снов. Положенные восемь часов, даже чуть больше! И эта странная, здоровая бодрость ломила меня, как болезнь какая-то. Как что-то инородное. Неправильное! Я выспался, выспался! Я — выспался после того, как Тирс меня… Выплюнув на зеркало всю зубную пасту, что была во рту, я чертыхнулся и схватился за полотенце. Махровая ткань не столько вытирала, сколько мазала брызги по стеклу — в итоге я просто швырнул её в корзину. И опёрся о раковину. В отражении, сквозь белёсые, пахнущие мятой разводы, на меня смотрели зеленовато-голубые глаза. До того испуганные, что противно становилось. Потому что я не чувствовал страха. Я вообще не понимал, что чувствую. Горячая вода с шипением полилась из крана, стоило крутануть ручку — я подставил под неё ладони. Пару раз горстями швырнул в лицо, пару — на зеркало. Паста пошла потёками, и я перестал различать в зеркале собственные черты… По термометру на улице было минус пятнадцать — по ощущениям казнь египетская. С неба сыпался ледяной дождь, на быстро заледеневшей каше под ногами проехать можно было Крым и Рым, а ветер такой, что сносило даже звук. Так что в кабинет я влетел, почти опоздав: всклокоченный, как чёрт, с перекошенной кофтой и забыв пиджак в куртке. Вскинувшиеся на меня однокашники через одного расплылись в едва заметных улыбках. По привычке попытавшись пригладить встопорщенные волосы под заколку, я вспомнил, что потерял её. И просто скрутил низкий хвост. Скупо отвечая кивками на все сыпавшиеся «приветы» — их было меньше обычного, — я раскопошился по сумке, одновременно пытаясь вспомнить, с какого предмета начинается сегодняшний день. Но в голове вспывало совсем не расписание. И каждый раз мне приходилось закрывать глаза и считать до десяти — потому что печь под рёбрами начинало так, что грудную клетку хотелось вскрыть канцелярским ножом… В классе преобладало взбудоражено-предвкушающее настроение — вчерашние репетиции немного разожгли интерес к мероприятию. И каждый, напустив таинственный вид, осторожно хвастался достижениями. Чуть-чуть было слышно скандинавов, намного сильнее — японцев, а греков… Я привстал с места, пробегаясь глазами по головам, и почти сразу выловил светлую макушку Агана-Белеа. Чуть дольше искал Гадеса, но всё же нашёл, а вот последнего… в комнате не было. — Аид. От моего оклика он подпрыгнул, чуть не свалившись со стула, и уставился на меня покруглевшими глазами. Присев на корточки у парты, я дружелюбно улыбнулся. Судя по тому, как дёрнулся его кадык, расположить собеседника у меня не получилось. — Ивао! Если ты не отойдёшь… — Если я не отойду, вряд ли мне станет хуже, чем уже есть, — доверительно поделился я, и Гадес сжался, постаравшись отстраниться. Из-за того, что сидел он на самой дальней парте у окна, толкового в этом было мало. — У меня вопрос. Ответишь — отстану, обещаю. Он неуверенно кашлянул. — Смотря, что за вопрос. — Где твой племянник? — улыбка начала тянуть щёки. Гранатово-красный глаз моргнул, и тут же метнулся к Агана-Белеа, вьющемуся вокруг Юи. — Второй. И только в этот момент Аид посмотрел на меня прямо. Сплетя пальцы, бог задумчиво поводил большим по подбородку, прежде чем негромко поинтересоваться: — Почему ты решил, что я знаю? Почему меня спросил, а не… — Аполлона? Судя по тому, с каким лицом он иногда оглядывается на пустующее место, вряд ли ему это известно. А в твоём случае… шансы напополам. Ты наблюдателен. Ни за что не поверю, что не знаешь вообще ничего. — Вот как. На этом грек замолчал. Просто замолчал. Ни кивнул, ни отмахнулся. Время решил потянуть — через несколько минут должен был ударить колокол, оповещающий о начале урока. Тогда мне точно придётся отстать, а после небожителю улизнуть от разговора труда не составит. Но я ведь тоже не пальцем деланный. — Аид, — встав, я опёрся одной рукой о парту, а второй — о спинку стула, и навис над ним. Вжавшись всем телом в подоконник, бог мёртвых нервно заперебирал рукав. — Либо ты ответишь сейчас. Либо от тебя меня оттаскивать будет Кадуцей. А он не будет — поверь мне. Итак?.. Выдохнув что-то тихое через зубы, а скорее всего ругательство, Гадес резко вскинул ладонь. И я послушно отступил, приняв жест за согласие. — Он пришёл вместе с нами, — наконец произнёс грек, прячась в волосах. — В класс не заходил, отсеялся где-то по пути. Но и в общежитие вряд ли вернулся: ему там неуютно одному. Где Дионис сейчас я не знаю, можешь не допытываться. — Мне достаточно, найду, — я кивнул, а потом, не удержавшись, съехидничал. — Поцелуешь на удачу, дядя? Мрачно хмыкнув, он поднял голову и слегка покривился. — Не по адресу. А потом смерил меня изучающим взглядом и, негромко, добавил: — К тому же… тебе, кажется, уже хватит. Я поднёс руку ко рту. Прокушенная губа слабо защипала, а выражение лица грека стало несвойственно… хитрым. — На глаз определяешь? Настолько большой опыт? — поинтересовался я, облизывая ранку. Солоности уже не было, но немного побаливало. Гадес снова буркнул невразумительное нечто, которое означало, что развивать тему дальше он не намерен. Теперь даже интересно: это простая внимательность, или тоже пару раз доставалось от неадекватного племянника?.. Колокол. Крутанувшись на каблуках, я вылетел из класса, не обращая внимания на удивлённый возглас Сусаноо. И почти столкнулся в дверях с Кадуцеем. Обведённые сурьмой глаза расширились, но я проскользнул мимо до того, как он сумел собраться с мыслями, чтобы окликнуть. И раздражённое «Стоять!» донеслось до меня, уже когда я спрыгнул с перил этажом ниже. В Академии было несколько мест, где Тирс прогуливал занятия. И я точно знал, что сейчас его нет в двух из них: теплицах Клуба Садоводства и башне Клуба Астрономии. Для первого слишком мерзкая погода; второе — чересчур очевидно, учитывая, что винодел не дурак. Оставалось ещё два. Чердак. Чёрный коридор кухонь. Я прижался к окну, выискивая взглядом перила нужных балконов, едва заметных сквозь заслоняющие тёмное небо голые ветви. Придётся огибать почти целый круг, чтобы добраться до чердачных лестниц. Далеко. Проведя рукой по лицу, я отстранился от подоконника. И пошёл в другую сторону.

***

Тихо. Шаги разносились эхом, не поглощаемые коврами — их здесь не было, — потому, немного подумав, я снял сменку. И дальше пошёл уже босиком. Ступни немного холодило, но, в целом, было терпимо. За то теперь мою поступь не слышал даже я сам. Зимняя темнота всё ещё чернела в оконных провалах — хотя часы уже отзвенели девять утра, — и по всей Академии горели лампы. Но тут будто бы неохотно, через раз, и коридоры утопали в полумраке. Особенно — у поворотов. Я не услышал. И не увидел. Но заметил — сам не понял, как. Просто мелькнуло что-то, на периферии. А я дёрнулся следом, с шумом роняя обувь на пол. Коротко вскрикнув, Тирс впечатался в косяк, чуть не напоровшись поясницей на дверную ручку. Поморщился при этом так, словно я ему полспины стесал. Но, даже несмотря на это, мелькнувшая на его лице усмешка была кривой, но не недовольной. Скорее печальной. — Ох, — проморгавшись, он задрал на меня голову. И потрогал руку, прижимавшую его поперёк ключиц. — Мы и так умеем? — Хороший Учитель был, — в той же манере бросил я. И отстранился. Потирая ушиб, Дионис отклеился от стены, не сводя с меня взгляда. Очень… выразительного. Мурашки от него не бежали. Но неприятное чувство неуютности, ворочающееся где-то внутри, заставляло ёжиться. И я передёрнул плечами, первым разрывая зрительный контакт. Мы стояли. Я посреди коридора, он — напротив. Молча. Что теперь? Необдуманный порыв, заставивший меня плюнуть на уроки, а потом пройти целый корпус туда и обратно, иссяк, будто его не было. И теперь уже не мог ничего подсказать. А разум пустовал ещё со вчерашнего вечера. — Ив. Взметнувшись, чужая ладонь поймала мою. — Ив, послушай… Словно теперь сбежать мог уже я. — Это было не… то есть, было, но… — слова прыгали. Тирс, силясь собраться с мыслями, перескакивал с одного на другое. — Я не х… Осёкся. — Я просто… — Не сдержался? — без яда поинтересовался я, наблюдая, как посеревшее лицо грека чуть вытягивается от слов. Однако тон его остался таким же ровным, пусть и ладонь мелко тряхнуло. — …просто не знал, как сказать, что… что, вообще-то, очень нелегко сказать! Не каждый, знаешь ли, день возникает нужда подойти к лучшему другу с: «Доброе утро, знаешь, я, кажется, тебя..!» Он снова умолк на полуслове, насупился. И каким-то шестым чувством стало понятно, что «хочу» там было с той же долей вероятности, с которой «люблю». — А было бы разнообразнее! — я на секунду запнулся, услышав едва различимый шорох чужих шагов за поворотом коридора, и втолкнул Тирса в какую-то… кладовку? Затем захлопнул дверь и только потом продолжил. — Понятно. И что? Стоя сейчас передо мной, с такой постной рожей, ты всё ещё считаешь, что отделался меньшей кровью, чем мог бы? Винодел качнул головой, и я почувствовал, как его суставчатые пальцы перебрали мои. Нежно. — Нет. Но жалеть мне точно не о чем. Я зажевал губу, прекрасно понимая, о каком «не о чем» говорит грек. О… каких. По лицу, в тех местах, к которым он успел приложится, вновь пробежало странно-щекочущее чувство, нечто среднее между неприятным… и приятным. Судя по сжавшейся на ладони хватке, Тирс понял это, хотя даже не смотрел в мою сторону, изучая узоры пола. — На что ты только рассчитывал… — едва слышно шепнул я, стискивая переносицу, — и случайно задевая штангу. От мгновенно вспыхнувшего в голове воспоминания захотелось передёрнуться, вырвав у грека руку, и что-нибудь сломать. Возможно, нос. Возможно, греку. Тот как раз поднял на меня глаза. В полутьме комнаты они всё равно умудрялись влажно поблёскивать светом — не отражённым, а каким-то внутренним, — и я с трудом сдержал себя от… от чего-то. — …как давно? Дионис хмыкнул, покачиваясь. — Недолго. Честно, недолго. Чуть больше месяца, быть может, как я начал ловить себя на смутных мыслях. И где-то с неделю, как избавляться от них стало почти невозможно. Больше месяца? Месяца? И он никак этого не выказал? Ни жестом, ни взглядом, ни… — Постой-постой, — вскинулся я, мысленно холодея. — Все те наши шутки про… сколько из них ты говорил серьёзно? Не отрывая от меня взгляда, Тирс дёрнул краешком рта, будто пытаясь сдержать извиняющуюся улыбку. — Ты не хочешь этого знать. Выдохнув сквозь стиснутые зубы, я зарылся ладонью в волосы и на мгновение зажмурился. Темнота вспыхнула искрами на внутренней стороне век… но всё равно не скрыла отпечатавшихся на сетчатке травянисто-зелёных глаз. — Ты даже не представляешь, во что меня втянул, Тирс, — говорил я тихо, но Дионис ловил каждую букву, слегка хмурясь. — Твой отец вчера вызывал меня на ковёр. — И?.. — И по его мнению, у меня не хватает сил на свою задачу, но хватает на, — слова царапнули горло. — «Игрища с тобой». А уж теперь… По бледному лицу грека пробежала такая резкая дрожь, что на секунду на его месте мне померещился сам дьявол. — Тебе следовало сказать, что ты занимаешься конкретно моей дрессировкой, раз уж оно всё вдруг стало так важно! Это-то ведь входит в перечень твоих обязательств! — Ха! Будь оно так, серьга в твоём ухе уже, может, красивенько лопнула бы, под гул небесных горнов! К тому же, как тебе известно, я здесь… — запнувшись, я снова ненадолго прикрыл глаза, и соскользнул на более нейтральный тон. — Человечности вас учит Юи. Только Юи. — Юи! — не повторил, а скорее выплюнул Дионис. Словно это имя жгло ему рот. — Если старику так хотелось сгрузить всё на одну только Кусанаги, то не следовало приводить тебя вообще! А теперь — извините. Кожа на костяшках Тирса белела от той силы, с которой он стискивал кулак — вторая рука, занятая моей, не сжималась. Но всё равно, одеревеневшая, вспухла жгутами вен… Я хохотнул. Ясно. Наконец-то мне по-настоящему понятно, в чём была суть той выволочки. Насколько же рухнули планы Зевса? Громовержец ненавидит, когда ему в колёса ставят палки. А Тирс недавно сунул целое бревно. — …что теперь будет? — глухо поинтересовался грек, снова привлекая моё внимание. И подошёл чуть ближе. Вопрос был не о Верховном боге. О нас. Дружба? А как дружить, если знаешь, что к тебе не равнодушны? Если знаешь, что каждое действие несёт в себе второй смысл? Я так не умею. Не умею не замечать, делать вид, что не замечаю, тоже не умею. И не хочу — это жестоко. Но… отношения? Когда говоришь иначе, ловишь иные взгляды и сам смотришь иными, когда прикосновения становятся другими — и всё это будет… со мной? По животу, изнутри, словно полоснуло чем-то ядовито-холодным — я схватился за пуловер на нём, собирая складки… Дионис улыбнулся. Проницательный, как всегда. И, ссутулившись, просто кивнул. — И даже не спросишь, понравилось ли мне? — мой рот вывернул эти слова раньше, чем я успел сообразить, что именно спрашиваю. Однако, вопреки ожиданиям, страдальческим Тирс не стал. Наоборот, окинул меня насмешливым взглядом. — Ты опять забыл. Я бог не только вина, Ив. И в своих… «способностях» вполне себе уверен, — длинный розоватый язык скользнул по сухим губам вверх и вниз. Горло сжало, и я зашёлся в судорожном кашле, пуча глаза. Развеселившись, грек хохотнул и с силой врезал мне по спине. В его понимании это, вероятно, была помощь. Я продолжал кашлять, пока из глаз не покатились слёзы. И остановился, только потому что Тирс вдруг шагнул вперёд, отпуская мою ладонь — но переплетаясь пальцами. Вжавшись носом в моё плечо, Дионис медленно покачался из стороны в сторону, убаюкивая то ли меня, то ли себя… то ли нас обоих. Кашель отпустил — я стоял молча, только похрипывал на вдохе. Ди сопел. Иногда тёрся лбом и щекой о мой пуловер. И старался прижаться всё крепче, пока мы не начали соприкасаться уже и ногами. Он наслаждался — пока я позволял. Потому что знал, что долго это не продлится… Объятия винодел разомкнул сам. — Идём, — сипло выдохнул он, а сам остался на месте, вглядываясь в моё лицо с каким-то тихим, обезоруживающим отчаянием. И дверь пришлось открывать мне.