Нежный лед

      Я тренируюсь, показывая то, что лучшее есть во всех нас, не думая о медалях. Сказать по правде, вначале я не думала о местах. Я просто упорно выходила на лед. Для того, чтобы побеждать, были Полина и Юля. Я смотрела на них со своей части катка и думала, что когда-нибудь хочу точно так же, а если получится, то и лучше.       Мне нравилось то, как Этери Георгиевна улыбалась, когда у них получалось что-то хорошее. Полина выигрывала этапы Гран-при и даже взяла в финале второе место. Когда я слушала об этом, мне тоже мечталось о чем-то подобном. Победить, а потом стоять и петь гимн нашей страны.       А после Юля стала побеждать всех. В том числе и Полину. Они всегда были как-то более близки между собой, чем со всеми остальными.       Я общалась с Дишей, потому что мы более-менее одного возраста, и мне было не так одиноко в первое время, пока не появилась Сима, которая стала моей первой близкой подругой. С ней мы говорили о многом, делились тем, чем не могли поделиться с другими, а еще постоянно смеялись. Мне кажется, в детстве я постоянно смеялась, а Этери Георгиевна называла меня «солнцем» из–за этого. После таких слов мне хотелось сиять еще больше. И я сияла.       А потом Полина перестала приходить на тренировки. И мы все не задавали вопросов, пока не начался новый сезон. Тогда я спросила у Этери Георгиевны, когда вернется Полина. Юля посмотрела на меня резко, и в ее глазах я прочитала, что это был ненужный вопрос.       Этери Георгиевна тогда сжала губы и сказала:       — Никогда. Она ушла.       Это были холодные и острые слова. Как лезвия. Они словно разрезали молчание между нами, а потом исчезли.       Я смотрела на спину Этери Георгиевны и чувствовала себя глупой. Мне кажется, ей было больно тогда, но она не показала этого ни одной эмоцией на лице.       «Когда-нибудь я стану такой же сильной», — подумала я.       Юля после подошла ко мне и сказала:       — Иногда люди уходят, Жень, не потому что не любят, а потому что любят слишком сильно. Запомни это. Потому что любовь всегда больше того, кто любит.       Я чувствовала юлины руки у себя на плечах и думала, что это какая-то неправильная любовь, если от нее кому-то больно. И как можно бросить того, кто тебе дорог? Как вообще можно найти этому оправдание?       — Я никогда не уйду, — отвечаю я Юле, а она почему-то качает головой.       — Никогда не говори никогда, — слышу я незнакомый голос, каким-то странным чутьем понимая, что это Юля, но та, которой я раньше не видела.       А потом наступает юлино время. Она новая звезда и кажется нам всем непобедимой. Может, поэтому никто не удивляется, когда на Олимпиаду в Сочи с Этери Георгиевной едет именно Юля. Мы все болеем за наш штаб и ждем результатов. Когда Юля катает Список Шиндлера, мы проживаем эту историю с ней.       И тогда я понимаю, что хочу на Олимпиаду больше всего на свете. Что через четыре года я хочу рассказать миру свою историю, чтобы он плакал или смеялся вместе со мной.       На следующей Олимпиаде мне будет восемнадцать, но я четко вижу, что хочу выйти на лед за Россию и доказать, что наша школа самая лучшая. Что Этери Георгиевна — самый лучший тренер мира.       А пока я смотрю, как команда России занимает первое место, как встают трибуны и президент, а все газеты описывают девочку в красном пальто. Они шумят и говорят о сенсации, и мало кто знает о людях, стоящих за бортиком во время этого проката. Но мы знаем и готовимся удивлять.       А потом мир сходит с ума. Интервью, репортеры, новые люди, новые фигуристы, которые хотят к нам в группу. Мы чувствуем себя под пристальным вниманием каждую минуту, и это мучает Юлю.       Я вижу, как она злится на людей вокруг, натягивает на лицо кепку и пытается уйти через черный ход. Но репортеры находят ее везде, и никто не может защитить. Еще больше Юлю злит, что она провалила индивидуальный зачет, хотя в командном была лучше всех. Она перегорела и устала. А теперь выгорала с каждым днём всё больше.       И чем больше проходило времени, тем чаще Юля и Этери Георгиевна кричали друг на друга. Они словно хотели, чтобы их услышали, но разучились слушать. Юля падала, уходила с тренировок, проигрывала этапы. Словно что-то в ней сломалось после Олимпиады и никак не хотелось чиниться. И никто не мог ей помочь.       Я смотрела на все со стороны, стараясь найти нужные слова, но не мне нужно было их говорить. Казалось, что весь привычный мир катится куда-то вниз, поэтому я просто выходила на лед и забывала обо всем.       Этери Георгиевна никогда не говорила со мной о Юле или о том, что происходило у них на тренировке, но мы видели все. И неудачи, и срывы, и крик. Мне хотелось закрыть уши и не слушать, но это было невозможно. Мы просто делали то, что должны. И молчали.       — Юля уйдет, — однажды вечером сказала мне Сима, когда мы ночевали у меня дома и устраивали пижамную вечеринку.       — Она слишком любит кататься, — возразила я, но потом замолчала, понимая, что Сима права.       Мы все знали, что не отрекаются, любя, но иногда наступает момент, когда другого выхода просто нет. И мы все принимаем этот выбор.       Про Юлю писал журнал Таймс, ей присылал письмо Стивен Спилберг, она покорила тысячи людских сердец, но не смогла в итоге победить себя. Мне было очень больно в тот день, когда я обо всем узнала, но это не было неожиданностью. Сима была права, но мне так этого не хотелось Хотя бы в этот раз.       Сергей Викторович вел у нас в тот день тренировку, а я никак не могла совладать с ногами. Больше всего я думала о том, что если грустно мне, то как же должно быть плохо Этери Георгиевне сейчас. И это не давало мне покоя.       Мы все тренировались не очень хорошо, зная, что после такого еще большее внимание будет приковано к нашей школе и всем нам. В этот день я вспоминала юлины слова, что люди уходят даже тогда, когда любят. Мне очень хотелось верить, что она сделала это из-за того, что любила, а не ненавидела.       После тренировки я почему-то сама пошла в кабинет Этери Георгиевны. Она сидела там, отвернувшись от двери, и только чуть повернула голову, убеждаясь, что это я.       — Что-то случилось, Жень? — спросила она каким-то не своим голосом.       — Нет… я просто решила зайти.       — Тогда давай поговорим завтра, — Этери Георгиевна больше не поворачивается ко мне, а я не могу сдвинуться с места.       Мне кажется, что происходит что-то, чего я раньше никогда не видела, и сейчас не имею права сделать неправильный выбор. Поэтому я резко закрываю дверь на ключ и подхожу к креслу. Этери Георгиевна сидит ровно, словно статуя, а я неловко протягиваю руку и касаюсь ее плеча, поворачивая лицом к себе.       А потом обнимаю ее так крепко, как умею, перебирая пальцами волосы. В первый раз за все время я прикасаюсь к своему тренеру сама и не для поздравительных объятий. В этом всем было столько личного, что я почти забыла, как дышать. Потому что Этери Георгиевна никогда не выглядела такой настоящей и живой, как сейчас. А еще — невероятно уязвимой и хрупкой. Мне казалось, что из нас обеих стальная сейчас я, потому что понимала: слезы, которые я сейчас вижу, делают нас ближе, чем когда-то. И эту тайну я никогда никому не расскажу.       Мы молчим, чувствуя, как пространство между нами заполняется покоем и теплом. Я же знаю одно: теперь я должна сделать все, чтобы Этери Георгиевна больше не плакала. Иначе это слишком несправедливо и больно.       Но я не говорю ничего вслух.       Спустя время касаюсь губами знакомых волос, вдыхая их запах, и молча выхожу, понимая, что слова могут разрушить все. Иду по коридору, чувствуя на кончиках пальцев чужие слезы.       Рефлекторно подношу руку к губам, ощущая, что они действительно соленые и холодные.       Как зимнее море.