Нежный лед

      Есть люди, которые не любят, чтобы к ним прикасались. Они защищают свои личные границы как последние военные рубежи. Когда ты приходишь в спорт, то понимаешь, что это уже не личное, это — рабочее. Иначе как лучше объяснить фигуристу, что нужно раскрыться для прыжка, как указать, где именно нужно расслабить мышцу или подтянуть ногу для вращения?       Тренеры постоянно прикасаются к своим ученикам, и если кому-то от этого не по себе, становится невыносимо всем. Хотя ни к кому из наших ребят это не относилось. Мы просто приходили на тренировки, получали свои указания и снова шли работать.       — Женя, ну раскройся уже и работай руками! — слышу я крик Этери Георгиевны и начинаю усиленно тренироваться.       Халявить на занятиях себе дороже. Это только кажется, что если на тебя не смотрят, то ничего не видят. Этери Георгиевна видит все.       — Женя, ну что ты в самом деле катишься медленно, как корова на льду? Ты меня совсем хочешь до ручки довести?       Я останавливаюсь и встречаюсь с Этери Георгиевной взглядом. Она кусает губы и хмурится. И она чертовски мной недовольна. Я замираю, а потом наставляю себе рожки и еду к ней навстречу:       — Муууу, — раздается над катком.       На секунду все останавливаются и смотрят удивленным взглядом, в котором читается, что мне хана. И тут Этери Георгиевна начинает смеяться. Она ступает на лед и едет ко мне, раскинув руки. И этот смех кажется мне самой главной наградой. Я падаю в теплые объятья, ощущая нежный поцелуй у себя на виске.       — Невыносимая ты, Женька.       — Уже не корова? — улыбаюсь.       Этери Георгиевна отстраняется и щелкает меня по носу. Я вырываюсь и хлопаю ее по плечу:       — Ваша очередь водить.       Этери Георгиевна стоит, опешив. Она знает, что в конце тренировки мы часто играем в догонялки на льду, но ее осалили впервые.       — Медведева, ну ты и…       Она не успевает договорить, как мы кидаемся в рассыпную по катку и визжим, сталкиваясь друг с другом. Мне кажется, что я лечу надо льдом — и стараюсь не думать, что висок горит огнем, будто там ожог.       Уже в раздевалке я прикасаюсь к голове пальцами и не могу понять, почему я сейчас это все чувствую. Ведь не первый раз Этери Георгиевна обнимает меня, держит за руки перед стартами и целует в макушку. Между нами нет стен и границ, но сегодня все немного иначе. Мы не на соревнованиях, мне не нужно успокоиться, нет необходимости волноваться перед результатами. То есть сейчас совсем не тот момент, во время которого прикосновения оправданы и привычны. Но почему-то именно сейчас они кажутся мне гораздо более ценными и личными. Словно это сокровища, которыми я не хочу делиться ни с кем.       Прямо из раздевалки иду мимо кабинета Этери Георгиевны и на секунду замираю, а потом толкаю дверь. Она сидит за столом, положив подбородок на сцепленные в замок руки и о чем-то думает.       — Можно? — спрашиваю я и вхожу.       Этери Георгиевна улыбается, но я замечаю, что неясная морщинка появляется на ее лбу, а потом исчезает, вытесняемая улыбкой.       — Заходи, Жень. Что случилось?       Она всегда спрашивает «Что случилось?», потому что что-то реально постоянно случается и требует решения. И все знают, что Этери Георгиевна может разобраться во всем, даже в самых запутанных ситуациях. Вот только никто не хочет понимать, что она тоже не железная.       — Все хорошо, — говорю я. — А у вас?       Этери Георгиевна смотрит на меня удивленно, словно не понимая, что я сказала.       — У меня?       — Да, — твердо отвечаю я. — Что у вас случилось?       Она смотрит на меня каким-то странным взглядом, закусывает губу, хочет что-то сказать, а потом вдруг передумывает.       — Ничего серьезного, Жень.       И это для меня звучит как маленькая победа. Потому что есть разница между «ничего серьезного» и «ничего». Потому что ничего — это значит, что я не хочу с тобой говорить об этом и не доверяю. А «ничего серьезного» — это как раз-таки о том, что что-то происходит, но тебе не нужно волноваться.       — Что я могу сделать? — говорю как можно спокойнее.       Этери Георгиевна качает головой, а потом шутит:       — Ты же не можешь дать мне пистолет.       Я улыбаюсь:       — Неа. Но лучше я сделаю так.       И я сама не понимаю, зачем подхожу ближе, прикасаюсь к привычным кудрям и глажу ее по голове. В эту секунду сердце стучит как бешеное, потому что мне кажется, что сейчас я услышу грозный окрик:       — Медведева, ты что творишь?       Я внутренне сжимаюсь, но Этери Георгиевна молчит. Я вижу, как расслабляются ее плечи, закрываются глаза, и выдыхаю. Потом запускаю пальцы в волосы и массирую кожу головы, желая, чтобы вся усталость наконец отступила. И мне кажется, что это действительно помогает, потому что Этери Георгиевна утыкается лбом мне в грудь и не говорит ни слова. Я разминаю ей мышцы шеи и плеч, чувствуя, как пальцы отдают тепло. Я стою так, кажется, целую вечность, пока в дверь не входит Сергей Викторович и застывает. Я даже на какую-то секунду злюсь, что он тут, но в один миг мой тренер снова становится привычной собой. Поправляет волосы, отстраняется от меня и выдает свое коронное:       — Что случилось, Сережа?       Дудаков четко излагает суть проблемы, а я даже не могу понять, как снова оказываюсь в углу комнаты. Этери Георгиевна что-то показывает руками, а потом поворачивается ко мне и говорит:       — Жень, будь другом, принеси нам кофе, пожалуйста. Ты же знаешь, как пользоваться автоматом внизу?       Я киваю, беру протянутые мне деньги, неловко касаясь чужих пальцев и думая, какие же они холодные, а потом бегу вниз за кофе. Несу его осторожно и боюсь расплескать, а еще радуюсь, что стаканчик теплый и, возможно, пальцы Этери Георгиевны смогут наконец согреться.       Я открываю дверь кабинета плечом, ставлю кофе на стол и тянусь за своим рюкзаком, чтобы выйти, но Этери Георгиевна перехватывает меня за руку, даже не отвлекаясь от беседы.       — Ты куда? Уже поздно, Жень. Я отвезу тебя домой, только подожди немного, хорошо?       Я сжимаю ее длинные холодные пальцы и совсем рефлекторно тру их, пытаясь согреть. Этери Георгиевна запинается, смотрит мне в глаза …и улыбается, отпуская руку. Она сразу же прячет ладони в длинные рукава кофты и снова продолжает разговор. Я сажусь на диван и закрываю глаза, стараясь не слышать беседы, просто раствориться в голосах.       — Поехали, Жень, — слышу через какое-то время и вижу, как Этери Георгиевна уже в ветровке собирает вещи.       Я иду за ней и зеваю.       — Совсем я замучила тебя, ребенок, — говорит она.       — Я уже не ребенок, — пытаюсь возразить, но смотрю на эту улыбку и тоже улыбаюсь.       На ступеньках рефлекторно хватаюсь за Этери Георгиевну, а она приобнимает меня за талию. Наши руки снова соприкасаются, и я вздрагиваю от холода. Мне хочется согреть их, но я не знаю, имею ли право. И в этот самый момент понимаю: завтра же я пойду в магазин и найду нужные перчатки, чтобы Этери Георгиевна никогда не мерзла.       От этого решения я улыбаюсь, и мне самой становится очень тепло в груди.       Словно там внезапно поселилось карманное солнце, которое больше не дает холоду победить.