Нежный лед

      Важнее всего в отношениях между людьми слушать и слышать друг друга. Мы будем ставить новую произвольную программу, а я пытаюсь понять, какую историю должна рассказать. Она о страхах и доверии. И о надежде. Я понимаю, что это пока самое интересное, что я когда-либо буду показывать на льду.       А еще я знаю, что эту программу должна была катать Юля, но не захотела.       — Этери, если одна спортсменка сказала, что не будет выступать с этим номером, это не значит, что идея плохая, — слышу я голос Сергея Викторовича и почему-то прячусь за угол.       — Я знаю, — Этери Георгиевна отвечает сухо и спокойно, но ее голос немного дрожит. — Но не знаю, сможет ли Женя все понять. Она еще почти ребенок, хоть и выходит во взрослые… она мне как дочь… вторая…       — И поэтому она со всем справится. Она уникальная спортсменка.       Я вжимаюсь в стену, чувствуя, как кровь стучит в висках. Я не люблю подслушивать чужие разговоры о себе, даже если при этом говорят только хорошее. Это не честно по отношению к другим людям, но я не могу сдвинуться с места. Я для Этери Георгиевны как дочь. Это осознание греет и радует, потому что она тоже очень близкий для меня человек.       Поэтому мне хочется, чтобы все получилось, чтобы она смогла показать миру историю, о которой думала. И я должна сделать для этого всё.       В кабинете после ОФП Этери Георгиевна ставит чайник и наливает мне большую чашку черного чая, чтобы согреться. Она садится напротив меня и начинает говорить. Вначале о Дише, о том, как из-за ошибки врачей та перестала слышать, и насколько это было тяжело для всех. О том, что такие люди абсолютно по-другому воспринимают весь мир и учатся в первую очередь его не бояться.       Я слушаю молча и серьезно, потому что пару раз вижу в глазах самой сильной женщины мира слезы. Она сдерживает себя и продолжает говорить о том, как важно уметь слышать других людей и открывать себя без страха и с любовью. Голос Этери Георгиевны звучит во мне, и я понимаю, что самое главное сейчас не произносится вслух. Она открывается мне, а я стараюсь не разбить это доверие.       Через пару дней мы все уходим в отпуска, а потом будем ставить программы в Новогорске. Я понимаю, что мне нужно многое успеть, и потому прихожу вечером домой и начинаю думать, что может чувствовать человек, который ничего не слышит. Страшно ли это? Или ты злишься на то, что тебя не понимают? А хочешь ли ты, чтобы кто-то по-настоящему тебя услышал? Или за стеной молчания спокойно и защищенно?       Я не могу понять этого до конца, поэтому, засыпая, принимаю единственно правильное решение — мне нужно замолчать.       Мама уезжает на целый день по делам, а я просыпаюсь и прикрываю уши плотными наушниками, чтобы внешние звуки не проникали внутрь. Я слушаю тишину. Оказывается, у нее много оттенков — от печального до очень спокойного. И это поражает меня больше всего. Я молчу. Читаю новости в интернете, пишу кому-то, но не слушаю музыку, а просто смотрю на мир. И мне кажется, что я начинаю замечать в нем детали, которые не видела раньше. Горшок с цветком на кухне, оказывается, у нас красный. А у соседа напротив голубые шторы в зале. Я рассматриваю все вокруг, словно пытаясь впитать что-то очень важное, и погружаюсь в себя.       А еще начинаю рисовать, потому что только так могу выразить то, что внутри меня. Ведь меня никто не слышит. Я рисую девушку, которая закрывает уши руками. Мне кажется, что эта девушка — я сама. А еще все те, кого хоть раз в жизни не услышали, даже если они кричали слишком громко.       Тишина проникает в меня очень глубоко, несмотря на то, что я переписываюсь со многими, в том числе с Дишей и Этери Георгиевной. Они обе зовут меня в гости на ужин перед отпуском. Я присылаю им смайлик с коротким «да» и начинаю собираться. К этому времени я молчу и не слышу уже восемь часов. Мне кажется, что мой язык разучился говорить. Но я не проверяю, а просто продолжаю молчать. Я никогда не думала, что тишина может быть настолько оглушающей и всепоглощающей, но она затягивает меня в омут с каждой минутой. Я позволяю ей опутывать себя и в конце концов сдаюсь.       Спустя еще час выхожу на улицу и иду к метро. Мир вокруг слишком тихий и кажется огромным. Я не слышу, как мимо проходят люди, только чувствую, как спешащий парень задевает меня плечом. Я не могу увернуться от него, потому что не понимаю, что он бежал.       Велосипедист проносится мимо, а я не схожу со своей дороги. Я размышляю о том, почему никто не думает о том, что рядом могут находиться люди не такие, как ты сам, и никто не хочет этого замечать. В этот момент мир не кажется мне доброжелательным, потому что ему нет дела до тебя, если ты не умеешь подстраиваться. А еще меньше людей хотят тебя услышать, даже если ты начнешь говорить. Тех же, кто услышит, когда ты будешь молчать — еще меньше. И мне от этого грустно.       Я сижу в метро, смотрю на лица людей и вижу, что они не улыбаются, а погружаются в себя. Слышат ли они голоса в своей голове? И о чем они там говорят? О любви или ненависти? Я не знаю.       Выхожу из метро на улицу и вдыхаю весенний воздух. Он проникает внутрь как целебный эликсир, и я почему-то улыбаюсь, подставляя лицо ветру. Я не слышу того, что происходит вокруг, но чувствую тепло на своей коже и покой в сердце. И тут мне хочется бежать, пружиня на каждом шаге, и я бегу, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди. В какой-то момент мне даже кажется, что я лечу, раскинув руки.       Набираю знакомый код в домофон и взлетаю по лестнице на нужный этаж. Диша открывает мне дверь, а я порывисто ее обнимаю. Мы смеемся, я снимаю наушники и впервые за весь день говорю:       — Привет.       Звуки обрушиваются на меня, кажутся осязаемыми и очень громкими. Мне хочется снова закрыть уши, но я впускаю слова в себя и делаю их снова частью своей жизни. И от этого мне так радостно, что я почти танцую. Потому что больше не боюсь людей вокруг.       Я им открываюсь.       Стремительно вхожу в комнату, чтобы поделиться всем этим, и вижу, что Этери Георгиевна спит на диване, не дождавшись моего прихода. В этот момент я затихаю, нахожу плед и укрываю ее, рефлекторно пряча выбившуюся прядь за ухо. Прикасаюсь к ее коже и понимаю, что сейчас больше всего на свете боюсь потревожить этот покой — и отдергиваю руку.       Этери Георгиевна морщится во сне, а я провожу ладонью по ее волосам, словно отгоняя кошмары. И ее лицо светлеет, будто бы мои мысли побеждают страхи и не дают им распространяться.       Аккуратно прикрываю дверь за собой и иду на кухню к Дише.       — Твоя мама спит, — тихо говорю я. — Давай сами доделывать ужин.       Это как приключение — мы ставим еду в духовку, режем салат какими-то неровными кусками, но не думаем о красоте. Диша раскладывает приборы и сервирует стол, протирает стаканы, а я заправляю греческий салат оливковым маслом. Мы смеемся, и я протягиваю его Дише на ложке попробовать, достаточно ли соли. Она довольно кивает и поднимает большой палец вверх. Сейчас она невероятно похожа на Этери Георгиевну.       Я замираю, а потом порывисто обнимаю Диану за плечи, чувствуя, что сейчас во мне столько счастья, что я хочу им поделиться. Отстраняюсь, медленно показываю пальцем себе в район сердца, складывая руки на груди со сжатыми кулаками накрест, а потом показываю на Дишу. Это значит «я люблю тебя» на языке жестов. Сегодня я специально выучила эту фразу одной из первых.       Диана улыбается мне и показывает то же самое, указывая на меня. Мне от этого так радостно и тепло. А потом я поворачиваюсь, замечая Этери Георгиевну у двери, и по ее взгляду понимаю, что стоит она там уже довольно давно.       — Бабушка тебе звонит, — говорит она с улыбкой и протягивает Дише телефон.       Диана хватает трубку и убегает в зал.       — Мы тут ужин почти доделали, — произношу я. — Не хотели вас будить...       Этери Георгиевна подходит ближе, даже не глядя в сторону духовки, и обнимает меня, крепко прижимая к себе.       — Спасибо, Жень, — ее голос немного дрожит, но потом приходит в норму.       — Не за что… — тихо выдыхаю одними губами.       Я не могу понять, за что конкретно она сейчас меня благодарит, потому что разве близкие люди говорят спасибо за то, что ты их любишь?