Нежный лед

      Я открываю глаза раньше всех и переворачиваюсь на подушке. Рядом лежит Этери Георгиевна и мирно спит. Какое-то время мне даже страшно пошевелиться, чтобы ее не разбудить. Поэтому я молча лежу, рассматривая детали комнаты, в которой провела ночь. Тяжелые шторы на окнах, пуфик возле трельяжа, на котором стоит косметика, шелковый яркий домашний халат, фото в золотых рамках на стенах — все это будто бы кричит о том, что ты не в обычной спальне, а в каком-то сказочном будуаре. По крайней мере, мне так кажется. Потому что комнаты подростков обычно выглядят иначе, а моя мама любит скандинавский стиль в интерьере.       Мне даже думается, что в этом месте я сама становлюсь похожа на принцессу. Не хватает только балдахина сверху и золотых кистей к нему. Улыбаюсь своим мыслям и опять смотрю на спящую Этери Георгиевну, которая мирно дышит, приоткрыв губы. Я никогда так долго не рассматривала эти знакомые черты лица, замечая даже еле видную родинку на шее. Все люди, когда спят, кажутся такими беззащитными и спокойными. Наверное, поэтому в сказках очень много историй о том, как прекрасных принцесс пробуждают поцелуями.       Смотрю внимательнее на фото в рамках и замечаю на одном себя с Дишей. И мне от этого очень тепло, потому что я действительно словно постоянно рядом, здесь, в этом невероятном месте.       Аккуратно приподнимаюсь с кровати, стараясь не разбудить Этери Георгиевну, и иду на кухню. Мне не хочется спать, а вот завтракать нужно будет всем. Нахожу на полках овсянку, заливаю ее водой, ставлю на плиту, помешивая, довожу до кипения и добавляю немного молока. В кашу кидаю парочку бананов и щепотку корицы, потом делаю тосты с творожным кремом и авокадо, а в турке варю кофе. Мне так интересно это все делать, что я даже пританцовываю на кухне, напевая свою мелодию.       Поэтому и не замечаю, что Этери Георгиевна стоит у двери и смотрит на меня. Ее волосы собраны в небрежную косичку, а на губах — улыбка.       — Жень, в тебе столько талантов, что я даже удивляюсь, почему ты выбрала фигурное катание.       Я улыбаюсь в ответ:       — Потому что там есть вы, — шучу. — Вот если бы вы стали капитаном корабля, я бы обязательно устроилась туда юнгой.       — Тебе бы пришлось драить палубу.        — Хм… тогда у нас проблема. А без этого никак? — я пристально слежу за кофе, чтобы он не убежал.       — За любое удовольствие в жизни надо платить. Ничего не дается просто так, Жень, — вдруг серьезно говорит Этери Георгиевна и я понимаю, что она права.       — Значит, будем работать, — привычно отвечаю я и выключаю газ.       Разливаю кофе в чашки и несу их на стол. Диша еще спит, потому что это мне надо усиленно готовиться к Финалу Гран-При, а ей сегодня можно отдыхать. Мы завтракаем с Этери Георгиевной вдвоем, она хвалит мою кашу, а я довольно щурюсь.       — Ты почему без носков, Жень? Тут холодно, а простыть перед финалом — это глупо.       Я вздыхаю. Этери Георгиевна права, но искать носки мне как-то было лень, а теперь я просто поджимаю ступни, грея их собой, пока она сама не закидывает мои ноги себе на колени и не прикрывает полами халата. Потом мы сидим молча, тщательно пережевывая еду, пока Этери Георгиевна что-то читает в телефоне и отписывается в сообщениях. Она уже с головой погружается в работу.       — Так. На сборы и душ — тридцать минут. Выезжаем – через тридцать пять, — командным голосом говорит Этери Георгиевна, а я понимаю, что из нее вышел бы неплохой капитан.       Даже пиратского судна. Эту картину мне очень хочется нарисовать, но пока я быстро собираюсь и настраиваю себя на тренировку. Нам уже совсем скоро лететь в Барселону, а мне хочется показать там свои лучшие прокаты.       Сима переехала в Питер, и мне ее очень не хватает. Поэтому мы переписываемся каждый день. Она на Финал не попала, но я держу ее в курсе всех событий.       «Медведева, ты куда пропала?» — пишет Сима. — «Тебя взяла в плен злая колдунья?».       Я натягиваю один носок и при этом пишу ответ: «Скорее — фея-крестная, которая не подарит мне хрустальные туфельки, если я буду лениться».       Этери Георгиевна при этом наносит макияж и снова из домашней превращается в строгую и обычную. Я крашу губы вишневым блеском и улыбаюсь.       Мы едем в машине и говорим о прокатах. Я в очередной раз слушаю все советы, чтобы не терять время на катке.       — А потом обязательно посмотри на судей после второго вращения, — Этери Георгиевна напоминает об этом каждый раз, а я иногда забываюсь.       Музыка ведет меня сама, и бывает так, что я в ней растворяюсь. Это плохо. Потому что тогда ты можешь забыть о чем-то самом важном и перестать быть фигуристом. Нужно всегда все держать под контролем, но в то же время жить тем, что ты катаешь. А это очень тонкая грань.       — Жень, найди мне в сумке жвачку, пожалуйста.       Я оборачиваюсь и достаю с заднего сиденья сумку, в которой, кажется, вмещается все необходимое для жизни, и открываю боковой карман.       Там лежат салфетки, парочка карамелек и упаковка жевательной резинки. А еще пачка сигарет, которую я делаю вид, что не замечаю. Она закрыта, поэтому может принадлежать кому угодно, но лично я никогда не видела, чтобы Этери Георгиевна курила.       Открываю упаковку, достаю одну подушечку. На дороге траффик, поэтому я рефлекторно протягиваю ее Этери Георгиевне, а она аккуратно берет жвачку губами. На секунду мои пальцы прикасаются к ним, и мы снова начинаем говорить о работе. Но я какое-то время все еще смотрю на чужое лицо и помню тепло на кончиках пальцев.       Мы с Полиной тренируемся усиленнее всех. Отрабатываем программу за программой. Жест за жестом. Мне кажется, что я уже настолько внутри своего образа, что перестала слышать всех вокруг. Может быть, поэтому я просто отключаюсь и с размаху врезаюсь в бортик. На секунду на катке словно реально выключают все звуки.       — Жень, ты меня слышишь? — знакомый голос прорывается через тишину. — Кивни хотя бы. Или моргни.       В этом голосе столько беспокойства, что я киваю так быстро, как могу. Этери Георгиевна сидит рядом на льду и просит пошевелить ногами и руками. Я делаю и это, чувствуя, как вздох облегчения срывается с ее губ.       — Ты совсем решила нас всех добить? — наконец выдыхает она. — Не успела я отвернуться, как смотрю — ты с блаженным лицом впечатываешься в бортик. Притом так театрально, словно претендуешь на «Оскар».       Я улыбаюсь, понимая, что Этери Георгиевна специально меня смешит, пока сама ощупывает ноги и руки, но не дает встать до прихода врача. Ей нужно профессиональное заключение, что со мной все хорошо.       Прибегает врач, проверяет все рефлексы, я убеждаю его, что головой не ударялась, но мы все равно идем в медпункт. Там меня окончательно осматривают и я понимаю, что ушибла бедро. Не смертельно, но ощутимо.       Этери Георгиевна заставляет меня стянуть тренировочные брюки, осторожно мнет мышцу и просит мазь от ушибов.       — Я сама, — пытаюсь возразить. — А вы не волнуйтесь и идите на тренировку.       Этери Георгиевна смотрит на меня строго и уверенно:       — Медведева, не спорь. Ты и так уже сегодня чертову тучу всего сама сделала. И в бортик въехала тоже сама. И на льду лежку устроила.       Я прикрываюсь руками.       — Ну, я не специально, честно…       — Я знаю, Жень. Я просто за тебя волновалась.       Чувствую, как холодные пальцы скользят по коже и втирают мазь в мышцы. Мне и больно, и приятно одновременно. А еще грустно от того, что за меня волновались, и хорошо от того, что это так.       Когда Этери Георгиевна заканчивает, она проводит рукой у меня по волосам, а я, сама не знаю почему, перехватываю ее руку и благодарно касаюсь губами запястья, чувствуя неясную дрожь. При этом я боюсь поднять глаза, но приход врача спасает меня от лишних вопросов и молчания.       Этери Георгиевна медленно выходит, давая мне возможность одеться, а я только и думаю о том, почему сердце так сильно стучит, словно пытается вырваться из груди.