Нежный лед

      Новый сезон — это всегда интересно и волнительно. Словно ты разом обнуляешь все, что было раньше, и начинаешь заново. Многие спрашивали у меня, люблю ли я кататься. Я никогда не задумывалась над тем, что это значит, люблю или нет. Это то, что делает меня мной. Как можно это не любить.       Этери Георгиевна всегда учила нас, что фигурное катание — это работа, которую ты должен делать самым наилучшим образом. Чтобы если ты вдруг схалтурил, то чувствовал себя гадко. Не все понимают, о чем она говорит, потому что на самом деле это все не о перфекционизме, а об ответственности перед самим собой и всей командой.       Больше всего я чувствую себя так на командных соревнованиях. Мы едем на Japan Open, чтобы в первую очередь обкатать новые программы и показать себя. Этери Георгиевна как всегда рядом со мной, и я чувствую от этого большую радость, ведь за последнее время мы стали реально ближе. Я бы сказала, что у меня вряд ли есть кто-то, кто знает обо мне столько всего и понимает почти с полуслова. Наш тандем был многим не понятен, потому что тренер и ученик должны, по идее, всегда держать границы. Мы же становились семьей, и я ничего не хотела с этим делать.       С каждым моим успешным выступлением популярность росла, а я училась жить с этим новым отношением к себе.       «Евгения Медведева — чемпионка мира». Изменило ли это что-то во мне? Не знаю. Тогда мне казалось, что титул это всего лишь титул, а я — все та же Женька Медведева. Но на самом деле это было не так. Теперь меня заметили и ждали результатов. И мы должны были приложить все силы, чтобы показывать их независимо от усталости или нервов.       Хотя, сказать по правде, я не устала, а была полна сил. Особенно на командном турнире, на котором моя программа стала победной для меня самой. Этери Георгиевна была рядом и тоже радовалась за меня. -      — Жень, хочешь пойти с ребятами после выступления погулять?       Я удивленно стою перед своим номером.       — Мы не пойдем на ужин?       Этери Георгиевна улыбается и опирается о дверной косяк.       — Я закажу ужин в номер, а ты иди, развейся.       Я хмурюсь.       — А вы без меня не будете скучать?       Этери Георгиевна закусывает губу:       — Еще чего, я без тебя буду спать, а то ты постоянно ворочаешься во сне…       — А вы… вы… — я пытаюсь подобрать слова, но мне не дают закончить.       — Медведева, ты можешь скоро пожалеть о своих словах, — смеется.       Я замолкаю, обнимаю своего тренера и скрываюсь за дверью. Не могу понять, что сейчас чувствую, потому что, с одной стороны, я очень хочу пообщаться с ребятами, особенно с Юдзуру, которого считаю эталоном фигурного катания. А вот с другой — мне хочется быть совсем в другом месте. Прямо за соседней стеной. Я надеваю джинсы и привожу себя в порядок.       Выхожу в коридор, прислушиваясь к звукам за дверью. Там о чем-то разговаривает телевизор, и я просто прохожу мимо, стараясь не представлять, что же происходит за стеной.       Мы общаемся с ребятами, делаем селфи, говорим о катании, медалях, курьезах на соревнованиях. Мне кажется, что мы все как одна большая семья, несмотря на то, что постоянно соревнуемся друг с другом. Обнимаемся для фото, дурачимся, смеемся, и я понимаю, что ни за что не променяла бы такую жизнь на что-то обычное.       Возвращаюсь я уже довольно поздно, надеваю свою пижаму, смываю макияж, вывешиваю пару фотографий в соцсети, словно стараюсь это все запомнить. За стеной тишина. Но я почему-то иду в коридор и нажимаю на ручку двери. Она поддается мне с неясным скрипом, а я только и могу, что улыбаться, шагая на цыпочках по комнате.       — Женя, ты все равно топочешь, как медведь, — слышу сонный голос. — Иди уже быстрее.       Я заныриваю под одеяло, чувствуя, как Этери Георгиевна обнимает меня, прижимая к себе.       — Но я же брыкаюсь, — шепчу сквозь сон.       — Ничего. Я потерплю…       От этих слов мое сердце стучит еще быстрее, поэтому я могу только сжать тонкие пальцы и прикоснуться к ним губами.       Будто бы случайно.       ***       На первом этапе Гран-При в Канаде мне кажется, что давление еще сильнее, но я стараюсь ни о чем не думать. Мне нравится эта страна сама по себе.       — Ты хотела бы жить тут? — спрашивает Этери Георгиевна, когда мы прогуливаемся по городу после короткой программы.       Под ногами шуршат листья, а небо кажется совсем бездонным.       — Вот еще, — бурчу я. — Как я могу здесь жить, если вы будете в России.       Этери Георгиевна смеется.       — А как же твой любимый кленовый сироп?       Я складываю руки на груди.       — Ну, даже сто тысяч миллионов кленовых сиропов вас не стоят… и, — я продолжаю, не давая сказать ни слова, — это не я начала измерять все ими, между прочим.       Этери Георгиевна поднимает руки.       — Сдаюсь. Убедила. Никакой Канады…       — Никакой Канады. Никогда, — тихо повторяю я. — Белка! — вдруг замечаю рыжий хвост. — А у вас с собой нет орехов?       Этери Георгиевна прячет руки в карманы пальто.       — Увы… похоже, у меня на них аллергия в последнее время.       Я смеюсь. Впервые в жизни встретила белку, а покормить ее нечем. Этери Георгиевна идет по дорожке, оборачивается и улыбается, а мне просто хочется быть рядом с ней как можно дольше. Я делаю фото, которое потом облекаю в новую картину. Там женщина в светлом пальто держит в руках кленовый лист и скрывает ото всех половину лица.       Я же почему-то читаю в ее взгляде тоску.       ***       В Париж на Гран-при мы тоже едем в статусе фаворитов. Одна победа в Канаде делает меня немного ближе к финалу. А еще мы постоянно на связи с другими ребятами, с которыми в этом году очень сдружились. Особенно Юзу, Мишей, Вакабой… мы пишем друг другу почти каждый день, рассказывая последние новости. И я очень стараюсь не читать о том, что же конкретно нас связывает с Юдзуру.       Даже Сима спрашивает меня, что объединяет нас, а еще какой он в общении. Настоящий, веселый… нереальный. То, какой Юзу в катании, невозможно описать. В Японии его считаю почти Богом. И когда я смотрю, каким он становится на льду, то понимаю, почему. Я мечтаю достигнуть того, что может Юдзуру Ханью хотя бы наполовину, потому что не знаю никого, кто любил бы кататься так сильно, как он.       — Жень, отлипни от телефона, — слышу знакомый голос. — Мы взлетаем.       — Смотрите, какого милого Винни-Пуха мне прислал Юзу, — показываю экран телефона.       — Для меня это, конечно, не Винни Пух, но вам, молодежи, виднее…       — Не нужно опять себя старить, — шучу. — Вы роскошная женщина в самом расцвете сил.       Этери Георгиевна смеется.       — Ты вообще мастер комплиментов, я смотрю.       Я закатываю глаза:       — Ну, вот, например, мужчина через три сиденья уже пару раз в вашу сторону посмотрел.       Этери Георгиевна пристально смотрит в сторону, а потом произносит:       — Похоже, у него просто плохое зрение, и смотрит он совсем не на меня…       — Может, человек хороший… — не унимаюсь, стараясь не рассмеяться.       — Медведева, из тебя получится очень плохая сваха.       — Зато фигуристка хорошая.       — Хорошая, но скоро будешь покусанная, если не успокоишься.       Я не выдерживаю и уже смеюсь, показывая на ухо.       — Вот сюда, пожалуйста.       И в тот же момент чувствую, как меня действительно кусают.       — Ай. Не ешьте меня больше, я вам еще пригожусь.       Этери Георгиевна смеется, а я думаю о том, что не знаю никого в мире, кто мог бы так сделать при полном самолете людей и при этом не выглядел бы сумасшедшим.       ***       Короткую программу я откатываю хорошо, а в произвольной падаю. И это кажется мне совсем странным. Такого не было настолько давно, что я даже не знаю, что сказать. Этери Георгиевна поддерживает меня, а я думаю, что же пошло не так. Я все равно первая, а значит точно попадаю на финал. Мне же хочется быть лучше и сильнее, хотя я и так лучше и сильнее их всех. Наверное, этому меня и научила Этери Георгиевна, которая радуется за меня сейчас с какой-то грустью в глазах.       Я вдруг отчетливо понимаю, что даже самые сильные люди умеют уставать, но никогда об этом не скажут. И Этери Георгиевна думает сейчас о простывшей дома Дише, но никто об этом не узнает. Я еле заметно сжимаю ее руку и говорю:       — Вы точно не хотите прогуляться по Парижу?       Этери Георгиевна качает головой, а я иду на улицу с Машей, стараясь не оглядываться, чтобы не вернуться. Мы делаем пару фото с ребятами, снимаем сверкающую Эйфелеву башню, а я не могу думать ни о чем, кроме номера в отеле. Через час прогулки сбегаю от всех, покупаю в булочной круассаны, а в ларьке — маленькую золотистую башню.       — Это вам, почти не отличается от настоящей, — протягиваю подарок на ладони.       Этери Георгиевна ставит чайник, а потом мы уплетаем свежие круассаны и слушаем по телевизору фильм «Амели» на французском.       — Ты уверена, что тебе хватило Парижа? — спрашивает Этери Георгиевна.       Я киваю.       — Сейчас да, а потом по-настоящему нужно вернуться сюда с кем-то особенным…       — Мне кажется, это отличный план… — она потягивается, а потом морщится от боли.       — Что случилось? — улавливаю эту гримасу почти сразу. -      — Мышца под лопаткой забилась, — профессионально отвечает Этери Георгиевна. — Так бывает.       — Давайте разомну, зачем мучиться, — отставляю кружку на столик.       Этери Георгиевна, подумав, соглашается и ложится на кровать, сняв майку. Я в первый раз смотрю на ее спину так близко, замечаю выступающие позвонки и лопатки, а еще — еле заметную россыпь шрамов… как созвездия. Мне хочется коснуться их всех кончиками пальцев, но я сдерживаюсь и провожу ладонью по уставшей спине, а потом начинаю разминать забитые мышцы.       Все это время я думаю о том, что оставило эти шрамы и как это, жить, постоянно нося на себе воспоминания о том, что чуть тебя не убило. Пальцы продолжают скользить по коже, перебирая позвонки и разбивая то, что может приносить боль.       Такие знакомые кудри иногда падают на плечи, и я убираю их аккуратными движениями, стараясь снять усталость. Мы не разговариваем. Может, поэтому я замечаю то, что Этери Георгиевна уснула, не сразу. Понимаю это окончательно по тихому сопению и подрагиванию ресниц. Но это рваный сон, который может спугнуть все что угодно, поэтому я просто продолжаю гладить ее спину, а потом нежно укрываю одеялом, закутывая в него целиком.       Спустя минуту невесомо касаюсь губами лба, выключаю ночник и тихонечко выхожу из номера. Я не могу остаться и нарушить этот чуткий сон тем, что сама почему-то не хочу спать.       В своей комнате после душа я молча сижу в кресле и не двигаюсь. Внутри меня поднимаются эмоции, которые я не могу понять, и они стоят в горле комом, а в глазах — странными слезами.        Я думаю, какое все-таки хрупкое человеческое тело, на котором остаются шрамы, как хрупки человеческие души, которые можно ранить неловким словом, и, в конце концов, насколько хрупка женщина в соседней комнате, которую все считают ледяной и несокрушимой.       Мне же сейчас больше всего на свете хочется защитить ее от всего мира.