Нежный лед

      — Я люблю Этери Георгиевну, — произношу вслух сама себе, оставшись одна в комнате.       Пробую каждое слово на языке. Они кажутся мне очень простыми. Этери Георгиевна. Я столько раз произносила это имя, что оно вызывает во мне множество воспоминаний. Какая она? Терпеливая, строгая, справедливая… та, которая меня вырастила и сделала настоящей.       Люблю? Что вообще значит любить? Я, например, люблю вишню, но не переношу крыжовник. Маму вот люблю, конечно же. А еще фигурное катание люблю. Точнее, не представляю свою жизнь без него. Если не смогу кататься, то и дышать тоже не смогу.       А что, если в моей жизни не будет Этери Георгиевны?       В этот момент мне просто становится холодно и пусто. Что значит не будет? Мы же столько лет вместе, конечно, это все никуда не денется. На секунду я даже отгоняю от себя эти глупые мысли, но не могу не вспоминать о прошлом. Полина, Юля, Сергей, Адьян. Все они ушли и больше никогда не возвращались.       — У нас все не так, — уверенно говорю сама себе. — Мы другие. Между нами особая связь.       И это действительно так. Я чувствую, когда Этери Георгиевна грустит, когда она злится, а когда радуется. Иногда даже если не нахожусь с ней рядом.       А еще мне безумно нравится ее смешить, потому что от этой улыбки мне всегда тепло.       Но сегодня вечером я просто не могу спать. Даже не потому, что открытие Симы меня огорошило, а потому что мне уже давно нужно было понять это, чтобы решить, что делать дальше. Что делать с той любовью, которую нельзя называть?       И самое главное понять: что, черт возьми, со мной не так?       Я смотрюсь в зеркало, разглядывая себя. У меня не выросла третья нога или глаз, я не превратилась в чудовище, но что-то внутри меня изменилось. Словно я произнесла вслух какое-то заклятье, которое сделало видимым то, что раньше даже я сама в себе не замечала.       Передо мной все та же Женя Медведева, которая любит фигурное катание и мечтает стать двукратной чемпионкой мира, а дальше и Олимпийской чемпионкой. Во мне ничего не изменилось, все те же цели, те же мысли… кроме одной.       Этери Георгиевна учила меня не решать ничего вечером, а в любой непонятной ситуации просто идти спать. Вспоминая о ней, анализирую свои эмоции сейчас.       Сегодня я скучаю, хочу оказаться рядом и услышать ее голос. Но когда вы столько времени проводите вместе, это тоже не новость.       «Мне вас не хватает», — пишу и отправляю сообщение, хотя и на прошлое я все еще не получила ответа.       Спустя пару минут он все-таки приходит.       «Тебе нужно спать, Жень».       «Не могу заснуть».       Этери Георгиевна перезванивает, а я стараюсь ответить как можно более спокойным голосом.       — Ты нарушаешь режим, — строго говорит она, но на самом деле улыбается.       — Говорят, победителей не судят, — парирую в ответ.       — Я тебя покусаю, Жень, честное слово.       — Можно я сама покажу, куда кусать, — шучу.       Этери Георгиевна смеется. От ее смеха мне становится хорошо и правильно. Словно он согревает и выгоняет из головы все ненужные мысли.       — Серьезно, Жень, что тебя мучает?       Я выдыхаю, пытаясь подобрать слова.       — Как взрослые понимают, что они влюбились? — вдруг спрашиваю, понимая, что слова сами срываются с губ.       Этери Георгиевна на секунду замолкает, а потом говорит:       — Я оторву этому Ханью ноги, если он тебя обидит.       От ее тона мне становится смешно.       — Юдзуру — национальное достояние Японии. Вам этого не простят.       — А Женя Медведва — достояние России. И у нас страна больше.       От этих шуток мне, с одной стороны, очень хорошо, а с другой — неловко. Ведь я не могу сказать всю правду до конца.       — А у Ханью фанаты сумасшедшие. Давайте не будем ему ничего отрывать…       Этери Георгиевна вздыхает.       — Хорошо. Не будем, — примирительно говорит она. — Но я не знаю, что сказать тебе, Жень. Плохой из меня советчик в любовных делах.       — Вы никого не любили? — сама не понимаю, почему становлюсь такой смелой.       — Любила… но ничем хорошим это не закончилось. Оно никогда не заканчивается чем-то хорошим.       Я понимаю, что дальше спрашивать, наверное, очень бестактно, но не могу уже сдержаться.       — Может, это просто был не ваш человек, не тот, кто достоин. Не тот, кто знал, что было правильно…       — Не знаю, Жень. Может, есть люди, которым просто не нужна любовь…       — Все, что нам нужно — это любовь, — напеваю я, слушая такой родной смех в трубке телефона.       — Хорошо. Но, значит, у меня уже все есть. Диша, например…       — И я… — слова сами складываются в предложения. — Я тоже у вас есть.       Этери Георгиевна на секунду замолкает.       — Да, — соглашается она. — Ты у меня есть. Несносная, невыносимая и неспящая Женя Медведева.       Я смеюсь ей в ответ.       — Да, и я всегда у вас буду, — сердце при этом предательски стучит, словно хочет вырваться наружу.       Этери Георгиевна вздыхает.       — Женька… ложись ты уже спать. А то наши философские беседы на ночь глядя кажутся уж слишком взрослыми.       Я обнимаю одеяло и тут же говорю.       — А может, я уже выросла?       А потом, словно сама боюсь этих слов, добавляю:       — Но в голове у меня все тот же бардак.       Этери Георгиевна опять вздыхает.       — Не взрослей как можно дольше, Жень, всему свое время.       Я понимаю, что она как никогда права, но от этой нежности и заботы к горлу подкатывает ком.       — Я люблю вас, — выдыхаю прямо в трубку и закрываю глаза, потому что мне становится страшно от своих слов, а еще больше — от ответа, который я сейчас услышу.       Потому что если Этери Георгиевна рассмеется, это разобьет мне сердце, но она говорит иначе.       — Я тоже тебя люблю.       Чувствую, как в висках что-то стучит, и почти не могу дышать, не веря своим ушам, пока не слышу простое и привычное добавление:       — Как дочь.       И это все-таки разбивает мне сердце.