Нежный лед

      Мы собираемся на Чемпионат Европы. Тренировки, растяжка, повторения программ раз за разом. После дня рождения Диши я думала полночи, прежде чем уснуть и понять, что происходит. Этери Георгиевна не вернулась к одиннадцати, а я проводила всех гостей и прождала ещё полчаса, надеясь на обратное. Но чуда не произошло.       — Она часто так задерживается? — как бы между прочим спрашиваю у Диши, домывая посуду.       Она пожимает плечами.       — Бывает.       Да, все бывает. Что уж тут ещё скажешь. Я хочу написать сообщение, что все поручения выполнены и я еду домой, но потом передумываю. Смысла в этом нет. Когда Этери Георгиевна вернется, то и так все увидит. Мне же кажется, что ее молчания я не выдержу.       Дома иду в душ и пытаюсь окончательно смыть с себя этот день. Гель растекается по всему телу, оставляя запах цитрусовых и ванили. Его мы покупали вместе с Этери Георгиевной, два по цене одного. Поэтому сейчас слишком явно перед глазами стоит именно ее образ, выходящей из ванной комнаты и еле прикрытой полотенцем. Я делаю воду холоднее, чтобы остудить тело и мысли. В голове рефреном повторяются несколько вещей: Этери Георгиевна пахнет апельсинами и ванилью, красит губы и наносит духи... и она уходит к кому-то до поздней ночи. Или вообще до утра?       Не признавать тот факт, что она взрослая женщина, которой могут интересоваться мужчины, по меньшей мере глупо. В мире столько людей, способных дать ей то, что никогда не смогу дать я сама.       Вода ледянит плечи, остужая мысли, но меня начинает трясти. Почти выворачиваю кран до упора и обжигаю кожу до покалывания. Становится немного проще. Словно физические ощущения выбивают из меня все эмоциональные проблемы.       Уже в кровати все-таки пишу сообщение.       "Спокойной ночи. Надеюсь, у вас все хорошо"       Ответ не приходит.       Когда утром я появляюсь на тренировке, Этери Георгиевна немного опаздывает, и на лёд нас выпускает Сергей Викторович. Я разгоняюсь и мчусь пару кругов, растирая ноги. На катке нет места ненужным мыслям. Только там чувствую себя по-настоящему счастливой. Делаю упражнение за упражнением, понимая, что радость поднимается из глубины души. Мне хочется летать и смеяться. Раскрываю руки и начинаю кружиться, только потом замечая, что Этери Георгиевна пришла и наблюдает за мной. Она кутается в ворот куртки, прячет руки, но я вижу, что она тоже улыбается.       В руках — стаканчик с кофе, но какая на нем надпись, мне не видно. Только потом замечаю, что он не из Старбакс, который по пути из ее дома.       Этери Георгиевна призывно машет рукой, и я подкатываюсь к ней.       — Доброе утро, — говорю как ни в чем не бывало.       — Доброе, — ее макияж новый, а глаза кажутся сонными. — Жень, сделай ещё раз дорожку из произвольной. Хочу посмотреть на одно движение.       Я послушно киваю. И делаю. Раз за разом. Словно заведённая. Но на удивление чувствую себя при этом гораздо более счастливой, чем не занимаясь ничем.       Перед соревнованиями я начинаю ограничивать общение со всеми, кроме самых близких. Не читаю интернет, книги, только слушаю музыку, словно уходя внутрь себя. В этот момент ты словно погружаешься в тишину, которая обвалакивает и исцеляет. Эмоции сами по себе немного притупляются, и я начинаю более здраво смотреть на вещи. Сейчас на первом месте стоит Чемпионат Европы, который должен стать отправной точкой для Чемпионата мира. Удерживать титул всегда сложнее, чем его завоевывать, поэтому мы сосредоточены как никогда.       В день отлёта я целую маму в аэропорту и иду к стойке регистрации. Этери Георгиевна с Даниилом тоже направляются туда. Я прячусь за капюшоном, а потом на автомате прохожу все приготовления. В самолёте пристегиваюсь и возвращаюсь в реальность.       Этери Георгиевна рядом, ее ноги немного соприкасаются к моими, а губы плотно сжаты. Только теперь вспоминаю, что летать она не любит, если не сказать, боится. Хотя, конечно, такое слово к этой женщине вряд ли применимо. Но я смотрю на бледнеющее лицо и прикрытые глаза, понимая, что сейчас очень хочу уберечь Этери Георгиевну от любых неприятностей. Даже тех, которые в ее голове.       Кладу свою руку на ее ладонь и немного сжимаю, ловлю удивленный взгляд.       — Что-то случилось?       Качаю головой.       — Нет, — улыбаюсь. — Просто хочу, чтобы вы знали, что я рядом.       В этих словах нет ничего необычного или сверхординарного, но Этери Георгиевна вдруг смущается с той улыбкой, которую посчастливилось видеть далеко не всем.       — Спасибо, Жень, — наши руки переплетаются, и я чувствую неясную дрожь.       — Попытайтесь поспать, — говорю, стараясь не смотреть в ее сторону.       — Хорошо. Рядом с тобой у меня с этим никогда не бывает проблем.       Я ловлю отражение усмешки в окне и закусываю губу. У Этери Георгиевны никогда нет проблем со сном, когда я рядом, и ей хорошо. Может, это я так все усложняю? Может, самый главный смысл как раз в том, чтобы делать друг друга счастливыми, даже если ты не получаешь то, о чем мечтаешь?       В своих фантазиях я касаюсь ее тела и целую. Но нужно ли мне это на самом деле для счастья? Или это иллюзия, которую необходимо искоренить? Ведь, черт возьми, если вдруг когда-нибудь мое сердце победит рассудок, принесет это нам обеим радость или печаль?       Самолёт разгоняется и отрывается от земли. Этери Георгиевна откидывается в кресле и сжимает руку. Мне не больно, но я все время поглаживаю ее пальцы, словно забираю все эти ненужные страхи. Когда мы рядом, нас ничто не может напугать. Пока мы вместе, мы сильнее всего на свете.       И от осознания этого мне становится невероятно спокойно.       Выхожу на короткую программу сосредоточенно и невозмутимо. Закрываю глаза.       "С Богом".       Мне кажется, что Этери Георгиевна со мной рядом, оттачивает каждое движение.       — Спасибо! — крик разносится над катком и заставляет людей улыбаться.       Я же борюсь с собой в программе и внутри. Эта история как никогда понятна сейчас, в тот момент, когда взросление меняет твое тело и твою душу. Может быть, поэтому на финальной позе я отпускаю вверх не только свое сердце, но и что-то более важное: страхи, боль, отчаянье.       С улыбкой обнимаю у бортика Этери Георгиевну, мы обе сияем.       Первая! А я ловлю пальцами ее запястье, слушая пульс, и понимаю: наши сердца бьются в унисон.       Вечером договариваемся прогуляться втроем для лучшего сна.       Захожу в номер за Этери Георгиевной и понимаю, что там случился маленький разгром. Она встречает меня в одних джинсах и с кофтой в руках. Стараюсь не смотреть ни на что, кроме ног, но рефлекторно возвращаюсь к ключицам и животу, бегло проскакивая остальное.       — Я вылила на себя вазу с водой, — объясняет Этери Георгиевна, встряхивая кофтой. — И теперь похожа на мокрую драную кошку.       Я смеюсь в голос. Растрёпанная Этери Георгиевна действительно чуть ли не шипит и реально похожа на кошку, которую облили водой.       — Давайте, я пойду посушу кофту феном, а вы собирайтесь.       — Почему я не подумала про фен...       Она отворачивается и идёт к зеркалу, а я не таясь осматриваю прямую спину, замечая шрамы на ней, которые обычно не видно за одеждой.       Ежусь от осознания того, откуда они взялись, и думаю, что, если бы мне было позволено, я поцеловала бы каждый из них, чтобы забрать всю боль.       Ладони холодеют, но я включаю фен и сушу эту невезучую кофту, понимая, что она пахнет знакомыми духами, которые теперь не вызывают отчаянья.       Когда влага уже не чувствуется, выхожу в комнату, наблюдая, как Этери Георгиевна наносит макияж. Кудри чуть прикрывают лопатки, а на спине можно посчитать каждый позвонок.       — Я смогла, — улыбаюсь и держу в руках одежду.       Этери Георгиевна кивает.       — Я в тебе не сомневалась, — на губах уже привычный блеск.       Но я смотрю вниз, на спину, которая кажется совершенной издалека. Если смотреть вблизи, кожа на ней не идеальна. То тут, то там белые отметки похожие на тающие снежинки.       Я дотрагиваюсь кончиками пальцев до большой чёрточки на лопатке.       — Это было больно?       Этери Георгиевна ежится, словно хочет спрятаться, но все же отвечает:       — Это было больно.       Мне так хочется прикоснуться губами к этому шраму, чтобы показать, что его не нужно стыдиться, но понимаю, что не имею на это права. Что я и так перешла грань, которую не стоило нарушать. Поэтому молча растягиваю ворот кофты, надевая ее на Этери Георгиевну, и пряча от всего мира обнаженную спину. Словно хочу дать почувствовать эту защищённость на физическом уровне.       — Вы самый прекрасный человек, которого я знаю, — срывается с губ.       Этери Георгиевна смотрит на меня через зеркало. Она не поворачивается, а ловит взгляд в отражении, словно понимает: если не смотреть глаза в глаза, это как иллюзия, это не по-настоящему, это не нужно обсуждать, а можно просто принять.       Даниил нарушает молчание между нами, входя в номер. Сейчас я даже безумно этому рада, потому что следующей фразой, которая уже почти сорвалась с языка, было:       "И я вас люблю".       Даниил улыбается и дурачится, и мне тоже хорошо, несмотря на то, что я чуть не наломала дров. Мы идём по городу и наслаждаемся зимней сказкой. Снег скрипит под ногами.       — Я хочу мороженое. А вы?       Я качаю головой, а Этери Георгиевна вдруг соглашается:       — Хочу. Шоколадное.       Она смеется, когда Даня приносит ей рожок и делает поклон.       Я же смотрю, как они пробуют мороженное друг у друга и стараясь понять, что же происходит внутри. Что я сейчас чувствую, когда вижу ее счастливой с кем-то ещё?       — Жень, ты чего стоишь, как статуя?       Я моргаю и догоняю их, стараясь больше не думать ни о чем кроме завтрашней произвольной.       Мы расходимся в отеле, желая друг другу спокойной ночи.       — Даня, зайди, тут надо обсудить пару моментов.       От этих слов легкость из тела уходит. Меня даже не греет нежное прикосновение к плечу на прощанье. Иду в номер, понимая, что словно катаюсь на качелях в своих чувствах и никак не могу остановиться.       Назавтра выхожу на произвольную в каком-то неестественном спокойствии, словно внутри меня есть знание, которое согревает. Хотя, конечно, так оно и есть. Не могу не видеть перед собой спину с россыпью снежинок на ней. То, что должно было убить, сделало по-настоящему уникальным человека, который пример для многих сейчас. И ради нее я теперь рассказываю историю. О боли, о надежде, о желании возвращаться.       Когда в конце звонит телефон, я поднимаю трубку и, кажется, слышу, что мне говорят там, несмотря на то, что в начале думала совсем о другом.       Когда-то я катала с уверенностью, что человек, которого я любила, умер. Сегодня я до конца поверила, что он всё-таки выжил.       Я несусь к Этери Георгиевне и подпрыгиваю на льду, делясь всей своей радостью. Игрушки, цветы, улыбки. Зал стоит, а я слушаю стук родного сердца и не хочу отпускать рук.       Первая.       Двукратная.       Мировой рекорд.       — Спасибо, — шепчет мне Этери Георгиевна, а я не могу перестать улыбаться.       Мы идём в гостиницу под снегом, ловим его губами. Снежинки путаются в светлых кудрях. Мне кажется, что это так сильно похоже на сказку, что я больше не могу возвращаться в реальность.       Мы вспомним многое, в том числе и детство. Как я училась стоять на коньках, а ещё изображала ангела в снегу.       Он такой же пушистый, как в детстве. Руки рисуют крылья, а я смотрю на небо.       — Жень, вставай, — ладонь тянет меня обратно, но я побеждаю.       Мы лежим обе на земле и чувствуем, как снег падает и целует наши лица, тая на губах. Я облизываю капли, а потом помогаю Этери Георгиевне подняться. Она кажется мне такой хрупкой и нежной, что я просто не в силах разжать ладонь.       Мы идём, держась за руки, моя щека утыкается в теплое плечо, словно никого больше в мире не существует.       Так мы и молчим до того момента, пока не встречаем Даню. Он ждёт Этери Георгиевну, а мне кажется, что, когда расцепляются руки, я замерзаю.       Этери Георгиевна тут же переключается на Даню, словно пару минут назад мы и не держались друг за друга. Для того, чтобы сдвинуться с места, мне нужны все резервы, которых нет. И я стою.       Смотрю им вслед, пока Этери Георгиевна не оборачивается. Что она читает в моих глазах? Мне кажется, даже видит насквозь всю ту бурю, которую я тщетно пытаюсь укротить внутри.       "Не уходите хотя бы сейчас", — прошу про себя и тут же отвожу взгляд.       Когда я поднимаю голову, в коридоре уже никого нет.       Ложусь спать одна. Беседы, поздравления, фото вытесняют из головы мысли. Теперь мне просто хочется домой.       Этери Георгиевна онлайн, и я на автомате пишу:       "Вам тоже не спится?"       "Да. Не могу заснуть"       В этой фразе констатация факта, которая почему-то сжимает мне сердце. Я откладываю телефон в карман и иду по коридору до знакомого номера.       Этери Георгиевна встречает меня с улыбкой.       — Пришла спасать меня от бессонницы?       — Вы сами сказали, что со мной всегда хорошо спите.       Этери Георгиевна кивает, пропуская меня внутрь. Только теперь вижу, как бесконечно она устала. От ответственности, от переживаний за меня и всех остальных спортсменов, от необходимости что-то всем доказывать и за всех решать. Словно эти последние шаги до кровати давались ей титаническими усилиями. Хотя, наверное, так и было, но этого не видел никто — кроме меня.       Мы лежим рядом, я перебираю пальцами пряди волос, массируя голову.       — Так даже голова почти не болит, — неясный шепот.       Я не говорю ни слова, а просто продолжаю то, что делаю, чтобы убрать даже это незаметное другим "почти".       Тишина в комнате смешивается с нашим дыханием и падающим за окном снегом. Сейчас мне становится отчаянно все равно, куда Этери Георгиевна ходит по вечерам и с кем их проводит. Мне плевать, что я не могу ее целовать или касаться так, как вижу во снах.       Потому что вот она сейчас, засыпает рядом со мной, беззащитная, хрупкая, у которой уже почти не болит голова и которая не боится показывать мне свои шрамы и слабости.       От этих нахлынувших чувств мне хочется плакать. Но не от боли или обиды, а от нежности, о которой мы все втайне мечтаем, но которую ещё нужно заметить и сохранить.