Без шансов
24 ноября 2019 г., 20:26
Мы выходим из Хрустального на улицу. Мороз целует нас прямо в щеки и нос, заставляя ежиться от ветра. Этери Георгиевна вставляет наушник и продолжает разговор, делая мне знак идти за ней.
Снег падает так тихо, что мне кажется, будто весь мир погрузился в какую-то пустоту. На минуту останавливаюсь, приподнимаясь на носочки, и задерживаю Этери Георгиевну. Она недоуменно смотрит на меня, запинаясь в разговоре. Две сумки на плечах, пакет в руках, и еще перчатки, которые она так и не может надеть.
Снежинки путаются в волосах и блестят, словно драгоценные камни. Я четким движением накидываю ей на волосы капюшон, пряча уши от ветра. Еле заметная улыбка скользит по губам и тут же пропадает в разговоре.
Бреду сзади, стараясь не теряться в снегу, но не могу не видеть перед собой знакомое лицо. В этот момент оно кажется мне выточенным изо льда. Только в глазах — нежность и тепло, несмотря на то, что оно совсем мимолетно и видно лишь самым близким.
В машине тут же начинает работать печка. Этери Георгиевна очищает капот от снега уверенными движениями. Я хочу помочь, но она властным жестом отправляет меня обратно в машину. А сама, о чем-то споря, продолжает беседу. Смотрю на нее сквозь стекло и мечтаю уже быстрее сдвинуться с места.
В салоне становится тепло. Когда Этери Георгиевна садится на сиденье, снежинки почти мгновенно тают, превращаясь в капли. Я провожу пальцами по холодной щеке, стирая их.
— Что не так? — дворники начинают еще более усиленно работать.
— Ничего, — пожимаю плечами.— Снежинки стали похожи на слезы. А я не хочу, чтобы вы плакали.
Этери Георгиевна замирает. Я же думаю о том, что, возможно, в очередной раз нарушена какая-то граница, которую нельзя пересекать, но сейчас просто было невозможно смолчать.
Холодные пальцы прикасаются к моей щеке, смахивая капли, которые я до этого и не замечала.
— Я тоже не хочу, чтобы ты плакала.
Несмотря на то, что руки почти ледяные, кожа под ними горит.
Что же они делают со мной?
— Я буду очень стараться, — тихо говорю.
— Вот и славно.
Мы едем практически в тишине, слушая дворники на стекле. Я не спрашиваю, с кем Этери Георгиевна говорила, потому что вижу, как эта беседа почти забрала все ее силы. Неестественно прямая спина и сосредоточенный взгляд выдает то, что она все еще думает о сказанных кем-то словах. Мне же пока хочется поделиться с ней своей энергией, поэтому я внутренне улыбаюсь и представляю вокруг свет, который заполняет нас обеих.
Спустя время Этери Георгиевна перестает кусать губы и вдруг улыбается.
— Скоро зима закончится, — вдруг говорит она. — И снова будет тепло.
«Мне с вами всегда тепло», — рвется из губ, но я говорю совсем другое.
— Да, — тихо соглашаюсь. — Скоро станет больше солнца.
И Этери Георгиевна мне верит.
Я прихожу домой и понимаю, что хочу рисовать. Эти образы перед глазами так и рвутся из головы. Снег, точеное лицо и неясная нежность в глазах. Достаю подаренные краски, развожу воду и сажусь за стол. Мне кажется, что портрет получается сам собой, словно это даже рисую не я, а кто-то моей рукой.
Линии вначале четкие, а потом погружаются в дымку через переходы. Я рисую портрет женщины среди метели. Она подставляет лицо снегу и не боится холода. В ней все прекрасно: и глаза, и губы, и скулы. Если бы кто-то спросил, я бы рассказала, что в этих глазах можно утонуть, когда она молчит и согреться, когда смеется, губы пахнут чем-то терпким и очень мягкие, а скулы, наоборот, словно режут пальцы, если ты их касаешься. Я рисую женщину, которую невозможно не любить, если увидеть хоть раз. Она смеется, как будто звенит метель и, если бы у нее были сани, не один мальчишка запутался бы в их полозьях веревками своих салазок.
Несмотря на холод, женщина на картине излучает свет. Она не улыбается открыто и тепло, но когда ты смотришь на рисунок, видишь, что злости и надменности в ней тоже нет. Словно она недосягаема, но в то же время близка, стоит лишь протянуть ладонь, чтобы коснуться.
В волосах блестит снег, но даже там нет порядка. Кудри оголяют одно ухо, трогательно выступающее из-под мехового капюшона. Он еле прикрывает голову и вот-вот упадет вниз, спутывая пряди еще больше. И вот это ухо почему-то притягивает взгляд даже больше нежных губ, словно оно делает женщину на картине еще более человечной и настоящей.
Потому что через пару секунд этот образ исчезнет: она поправит прядь волос, спрячет лоб под капюшоном, возвращая его на место, и закусит губы, пытаясь согреться. Снежинки при этом упадут вниз, оставляя на коже еле заметные капли, а свет погаснет, потому что невозможно постоянно сиять.
Я ловлю этот единственный момент в своем рисунке и пытаюсь не растерять нежность внутри, когда смотрю на то, что по итогу получается. За работой проходят минуты, сливаясь в часы, но я не замечаю времени. Когда, наконец, портрет закончен, за окном глубокая ночь.
Я смотрю на женщину, которую смогла создать, и понимаю, что еще никогда не рисовала настолько хорошо. Мне хочется спрятать этот рисунок от всего мира, но оставлять его в пыльной папке еще более несправедливо. Потому что нельзя пленять свет, даже если большинство людей мира его не достойны.
Утром иду в ближайшую багетную мастерскую и несу туда свое творение. Знаю, что это будет отличным подарком на День Рождения Этери Георгиевне, поэтому очень внимательно выбираю рамку и паспарту.
Мужчина в магазине внимательно рассматривает портрет, который мы облачаем в границы из серебра и изумруда, а потом говорит:
— Она очень красивая.
— Да, — соглашаюсь. — Самая красивая женщина, которую я знаю.
Мужчина ловко орудует линейкой, стараясь не задеть рисунок и не смотреть портрету в глаза.
— Тому, кого она полюбит, очень повезет, — спустя время произносит он.
Я чувствую неясный укол в сердце. Это ревность? Вытряхиваю из себя дурные мысли, прожигая его взглядом.
— Да, — опять соглашаюсь, но больше не говорю ни слова до момента оплаты.
Похоже, в итоге я добилась того, чего хотела. В женщину на моем портрете без шансов не влюбиться.
Вся беда в том, что даже я не знаю, сможет ли она сама полюбить хоть кого-то в ответ.
