Нежный лед

      После Дня Рождения Этери Георгиевны мы все напряженно работаем. Со стороны все то же самое, но для меня на самом деле меняется очень многое.       Утром, когда собираюсь на тренировку, отчётливо понимаю, что у моего тренера может быть своя личная жизнь, о которой не знает никто. В том числе даже я. Ведь, по большому счету, что я знаю о ее прошлом? О друзьях, оставшихся в США, о тех, кто ходил с ней на каток или учился в школе? Даже о тех, кто зовёт на кофе сейчас — и она при этом соглашается? Кто такие, например, Андрей и Слава, и почему рядом с ними она краснеет? Какие шансы, что именно кому-то из них Этери Георгиевна подарила свой первый поцелуй?       Я не знаю таких вещей. И самое страшное, что до недавнего времени мне было абсолютно все равно. Эти мелочи не имели ни значения, ни власти надо мной. Но теперь они роятся в голове как мошки в летний день. Я не могу избавиться от этих мыслей, которые не дают нормально существовать. Что я знаю о своем тренере как женщине? Что она не любит платья и предпочитает спортивный стиль? Но при этом не может пройти мимо нового пальто Луи Виттон?       Как тогда объяснить, что однажды она выходит с катка на обед в высоких сапогах и платье, которое открывает колени, а потом садится в чужую машину на парковке. Эта же машина привозит ее обратно, улыбающуюся и с румянцем на щеках.       У меня, конечно, есть объяснения, но озвучивать их неприятно. Даже иногда больно.       — Возьми себя в руки, Жень, — говорю еле слышно. — Это мешает тренировкам. И оно абсолютно не касается тебя.       Мне, конечно, хотелось бы, чтобы так и было, но это ложь. Каждый раз, когда я думаю о том, чего не знаю про Этери Георгиевну, внутри растет стена. Она должна не дать чувствам вырваться наружу. Потому что иначе разрушится все, что мы так долго строили. Доверие, близость, нежность.       Иногда я спрашиваю сама себя: Чем они лучше меня?       Но тут же понимаю: они мужчины, которые могут дать Этери Георгиевне спокойствие, защищённость, уверенность. Они могут сделать ее счастливой — в отличие от меня. Это самый правильный ответ, но он настолько болезненный, что даже от мыслей о нем в голове стучит отбойный молоток.       Поэтому я стараюсь не думать, не касаться, не вдыхать такой одурманивающий запах, чтобы не сорваться. Мне не хочется мешать работе и, тем более, самой Этери Георгиевне, но в какой-то момент я ловлю себя на мысли, что нас очень много в жизнях друг друга. В тренировках, смс, воспоминаниях, и единственное, что я могу сделать сейчас, это уменьшить их в будущем, чтобы дать нам обеим возможность дышать нормально. Чтобы в первую очередь спасти то, что ещё можно спасти.       Поэтому в последнее время я отказываюсь от того, чтобы Этери Георгиевна меня подводила домой.       — Я пройдусь пешком, — уверенно отвечаю. — Вам же не по пути.       — Мне всегда было не по пути, но раньше тебя это не останавливало, — спокойно говорит Этери Георгиевна.       — А теперь останавливает, — пожимаю плечами. — У вас будет время заняться более важными делами. А я с Морисом и ребятами пройдусь. Весна же.       Этери Георгиевна словно вздрагивает от осознания.       — Да... весна.       В ее голосе какая-то тоска, которая мгновенно исчезает.       — До свидания, Женя.       Я киваю и выхожу. Мне даже кажется, что руки Этери Георгиевны немного дергаются, а потом остаются на месте. Я тоже борюсь с порывом ее обнять на прощанье, но понимаю, что, если сделаю так, не смогу уйти.       Мы выходим из Хрустального веселой компанией, подставляем лица тёплому весеннему ветру, а я стараюсь не думать, что в своем кабинете делает Этери Георгиевна, которая там совсем одна.       Вся моя жизнь тем мартом превращается в борьбу и избегание привычных вещей. На восьмое марта все равно покупаю мимозу по дороге и захожу к Этери Георгиевне. Она сидит, откинувшись на диване, и, жестикулируя, что-то рассказывает Аксенову. Ее руки всегда были похожи на произведение искусства, а теперь я не могу отвести взгляд. Кольцо на пальце гипнотизирует, но в тишине комнаты понимаю, что меня изучают две пары глаз.       — Жень?       Я протягиваю веточку мимозы и привычную коробку конфет.       — С праздником вас, — почти кидаю подарки в протянутую ладонь, чтобы ее не касаться. — Не буду больше отвлекать, надо переодеваться.       Этери Георгиевна кивает.       — Спасибо. Увидимся.       Она ещё не переоделась и сидит в объёмном свитере, который согревает шею и руки, такая теплая и... чужая. Я иду по коридору и по-глупому думаю:       "Интересно, когда она будет надевать спортивный костюм, Аксенов выйдет из комнаты?".       Почему ответ на этот вопрос так важен? Ведь от него не зависит ни мое будущее, ни медали, но я все равно не могу избавиться от образов перед глазами.       Плечи, ключицы, лопатки, которые я видела ни один раз, но которые теперь могут видеть другие. Которые могут трогать... другие?       Закусываю губы и почти сбиваю Даниила с ног. Он чуть не выливает на себя кофе и успевает чудом увернуться.       — Жень, что с тобой?       Прячу глаза и стараюсь не смотреть на него.       — Ничего, — почти кидаю через плечо, но чувствую руку у себя на запястье, которая меня разворачивает.       — Ты выглядишь больной, с тобой все в порядке?       — Нет, — я решаю соврать. — Наверное, я больна.       Это не совсем ложь, но и не правда. У меня нет температуры, у меня целы руки и ноги, но разбито сердце.       — К врачу пойдешь?       — Нет, — качаю головой. — Все под контролем. Только Этери Георгиевне не говорите, ей и своих забот хватает. А завтра я отлежусь и все будет хорошо.       Даня мне верит, или по крайней мере делает вид. Знаю, что он не выдаст меня. После той ситуации на Дне Рождения между нами словно что-то изменилось. Будто мы лучше поняли друг друга и осознали, что у нас гораздо больше общего, чем думалось раньше.       Может, поэтому, пока Этери Георгиевна заканчивает разговор с Аксеновым, мы вдвоем разминаемся на льду, стараясь друг друга догнать. Нам действительно весело, пока грозный голос не возвращает всех в спокойное состояние:       — Займитесь делом! Ведете себя как дети!       Мы тут же останавливаемся. Я прогоняю программу один раз. Потом второй. Потом третий. После пятого раза кажется, что я уже ничего не чувствую.       В раздевалке, как обычно, шумно, а мне очень хочется тишины. Этери Георгиевна часто заходит к нам, пока мы расшнуровываем коньки, и разговаривает. В последнее время так происходит редко, но это потому что мы упорно тренируемся на Чемпионат мира, а она еще занимается бумажной волокитой. В такие моменты мне становится даже стыдно, словно я за что-то ее наказываю.       "Так будет лучше для нас обеих", — думаю про себя. —"Ведь теперь у нее есть время на более важные дела"       Но и это ложь. Несмотря на то, что меня распирает от неизвестности, я все равно скучаю. Есть аспекты жизни Этери Георгиевны, которых я не знаю, но есть и множество вещей, которые известны только мне. И какие из них важнее, понять невозможно. Какая она настоящая? С кем? Кто делает ее по-настоящему счастливой? И нужна ли ей для этого Женя Медведева?       Ответов до сих пор нет. А нужны ли они?       Домой я опять иду пешком, предвкушая завтрашний выходной. На прощанье оборачиваюсь и вижу, что на крыльце стоит Этери Георгиевна, обнимает себя руками и ежится от ветра, ожидая Дишу. На какое-то время она кажется мне потерянной и одинокой, но я выгоняю эти мысли прочь.       "Ты давно не была у нас в гостях. Что-то случилось?".       Диша пытается понять, почему за последний почти месяц я ни разу так и не приходила к ним домой. Я же не знаю, как ей все объяснить.       Я устала?       Мне страшно?       Больно?       Безумно?       Мне кажется, нет слов, способных выразить то, что вымораживает меня сейчас изнутри.       "Я скучаю по тебе, Жень"       И тут я понимаю, что Диша реально ни в чем не виновата, и поэтому пишу ей в ответ:       "А ты что завтра делаешь?"       "Буду дома. У мамы какие-то дела, так что вся квартира моя"       Эти слова все равно отзываются резким уколом, потому-то так и хочется спросить, что это за дела. Но я молчу по этому поводу, такой расклад даже всем на руку. Если каждая из нас живет своей жизнью, так действительно лучше.       "Зайду завтра на чай"       Диша присылает радостный смайлик. Я стараюсь не думать больше ни о чем, кроме спокойного сна.       На следующий день под дождем добредаю до знакомого подъезда и звоню в домофон. Меня пускают без лишних слов, но когда открывается дверь, я замираю. Этери Георгиевна стоит, оперевшись на косяк, и улыбается. Домашние штаны, немного смятая кофта-тельняшка с длинными рукавами, которые она постоянно натягивает на ладони, когда мерзнет.       — Ой... — успеваю сказать я и чуть не роняю пакет.       — Жень, ты будто призрака увидела, — улыбается Этери Георгиевна и пускает меня в квартиру. — А это всего лишь я.       Внутри пахнет яблоками и корицей... а еще уютом..       — Диша сказала, что у вас дела, — оправдываюсь, стараясь не смотреть в глаза.       — Когда я узнала, что ты придешь, то все отменила, — Этери Георгиевна забирает мою куртку и словно невзначай проводит по волосам. — Да и погода как раз для того, чтобы сидеть дома. — Мое сердце начинает биться еще сильнее. — Вот только Диша выбежала в магазин. У нас закончилось мороженое для штруделя...       Я бреду за Этери Георгиевной в зал, где уже разложен диван и готов какой-то фильм для просмотра. Женщина передо мной такая домашняя и такая уставшая, что я не могу больше сопротивляться. Сажусь рядом и кладу голову ей на плечо, чувствуя, как меня обнимают и гладят по волосам.       — Вот теперь ты снова моя Женька, — тихий, почти мурлыкающий шепот над ухом.       — Да, — медленно выдыхаю. — Просто я запуталась, и мне казалось, что я больше вам не нужна.       Слова сказаны. Словно самый большой страх озвучен наконец правильно, поэтому я зажмуриваюсь и жду.       — Глупая, — еле заметное прикосновение губ к виску. — Ты всегда будешь мне нужна.