Нежный лед

      В тот вечер я остаюсь ночевать у Этери Георгиевны и Диши, потому что после фильма мы ещё очень долго разговариваем, а потом становится уже слишком поздно куда-то ехать. Я даже рада этому, потому что только сейчас понимаю, как же всё-таки скучала по этому родному смеху. Диша спит, а мы все сидим в спальне так близко, что кудри Этери Георгиевны постоянно щекочут шею, когда она наклоняется к моему лицу. Я поворачиваю голову и случайно прикасаюсь носом к мягкой щеке. Этери Георгиевна смеётся и отодвигается, а потом целует меня в лоб.       — Ты как котенок, Жень.       — Так много ем и постоянно сплю?       — Нет, — улыбается. — Мягкая и пушистая.       Чувствую, как щеки краснеют, и стараюсь немного успокоиться, поэтому меняю тему.       — А в детстве у вас были котята?       — Нет. Нас было очень много, а у старших была я. Ничуть не хуже котенка, как они всегда говорили.       Этери Георгиевна с улыбкой открывает ящик в прикроватной тумбочке. Там альбом со старыми фотографиями, которые до этого я никогда не видела. Такой когда-то был у мамы и, наверное, у половины страны. От него веет чем-то старым и поэтому настоящим. Провожу ладонью по обложке.       На первой странице маленький ребенок с большими глазами. И подпись: " Этеричка, 2 месяца".       Улыбаюсь, понимая, что никогда бы не узнала тут грозного тренера. Этеричка... никто не называет ее так, кроме семьи, и мне кажется, что это все такое личное, что в принципе больше никому и не нужно знать.       Мы листаем страницу за страницей: вот Этери Георгиевна идёт в детский сад, с бантиками и в белых носках. А на этой фотографии у нее разбиты колени и подбородок.       — Это я так за всеми бежала и упала. Проехала по асфальту прямо в платье.       — Было больно?       — Старшим потом больнее досталось от папы — за то, что не уберегли...       Ещё разворот... школа, каток, класс. Везде среди толпы незнакомых людей нахожу Этери Георгиевну и понимаю, что это словно делает нас еще ближе.       — А это кто? — показываю на долговязого парня с вихрастой челкой. Он держит в руках самодельный торт, а рядом с ним девушка в пышном платье.       — Это Андрей. На моём Дне рождения.       — Тогда, когда потом чуть не отдавил ноги?       Этери Георгиевна смеётся.       — Да, мы такими детьми тогда были, пили компот из вишни из фужеров... Как взрослые. Я все больше с мальчишками дружила. Слава, Паша, Артем... даже не знаю, где они все сейчас.       Я смотрю на Этери Георгиевну и думаю, почему меня так страшило ее прошлое, если теперь имеют значение лишь настоящее и будущее. Здесь и сейчас мы сидим рядом и рассматриваем старые фотографии, где изображены люди, которых уже на самом деле нет. Они все выросли и стали кем-то другим. Даже Этери Георгиевна не та, что на фото.       — А вот это Максим, — тонкий палец показывает на лицо кого-то, кто стоит почти у самого края. — С ним был мой первый поцелуй.       Я замираю и тут же притягиваю к себе альбом.       — Дайте посмотреть ближе, — шучу, а потом добавляю. — И как?       Этери Георгиевна смеётся.       — Господи, Женька, что за вопросы. Я и забыла, пока альбом не открыла. А тогда думала, что такие вещи всегда помнишь.       Я удивлённо смотрю на нее, ожидая продолжение.       — Наверное, все дело в правильном человеке, — Этери Георгиевна проводит ладонью по моим волосам. — Если это тот самый, то ты поймёшь.       — Ага, — киваю. — Надеюсь.       Я смотрю на ее губы при этом, искусанные, манящие, родные. И тут же отвожу взгляд. Этери Георгиевна кивает, берет гигиеническую помаду и наносит ее. Там ментол, витамины и, по идее, что-то, что помогает заживлять мелкие раны. Привычка постоянно закусывать губы даёт о себе знать. В один вечер я понимаю, что делаю то же самое. Вот только блеск для губ у меня вишневый, с запахом лета и солнца.       — Какая милая фотография, — на фоне деревьев стоит Этери Георгиевна и держит в руках кролика.       Лица почти не видно, только кудри и длинные кроличьи уши.— Это вы?       Этери Георгиевна кивает.       — Мне тогда было почти как тебе и, кажется, я даже была влюблена в мальчика, бабушке которого принадлежал этот зверь.       — Кажется? — смеюсь.       — В этом возрасте всегда кажется, что ты влюблен и это навсегда.       "Не хочу, чтобы мне казалось", — упрямо думаю возразить, но молчу.       — А вот кролик милый, — всё-таки говорю. — И вы милая.       Этери Георгиевна прикрывает лицо руками.       — Хватит меня смущать.       — Хорошо, — смиренно соглашаюсь       — Сейчас только сделаю на телефон фото этого снимка, уж больно хорош.       — Забирай себе, если нравится, — Этери Георгиевна протягивает мне фотографию.       Я не верю своим ушам. Это очень личный подарок, такой, который дают не каждому. Словно кусочек воспоминания, важного и счастливого.       — Спасибо, — провожу пальцами по бумаге. — Я буду его беречь. Но ведь говорят, что дарить фото — к разлуке.       Этери Георгиевна хмурится и щекочет меня в ответ.       — Что за бабушкины сказки. Куда мы друг от друга денемся.       Я уворачиваясь от цепких пальцев и смеюсь, думая, что у нас еще столько планов и желаний.       Целый мир за окном, новые коньки и вечность. И бесконечные истории, которые нужно рассказать. Поэтому и правда, куда мы друг от друга денемся?       Спать я иду в зал сама. Не потому что Этери Георгиевна меня прогоняет, а потому что понимаю, что уже не могу до конца себя контролировать. Не могу не прикасаться к ней почти рефлекторно, чувствуя тепло кончиками пальцев. Мне нужно охладиться, чтобы не наделать глупостей и все окончательно не испортить.       — Спокойной ночи, — все же оставляю почти невесомый поцелуй на щеке, вдыхая знакомый запах.       — Спокойной, Жень. Сладких снов.       Прикрываю осторожно дверь, замечая, как Этери Георгиевна берет в руки крем и наносит его на кожу, щурясь от удовольствия. Этот образ я вижу, когда лежу под одеялом и обнимаю подушку с яркими медвежатами на ней. Передо мной стоит подаренное фото. На нем Этери Георгиевна, которую чья-то рука сзади снимка в очередной раз подписала "Этеричка, лето 92", смеётся и выглядит безумно счастливой. Такой, какой мне постоянно хочется видеть ее сейчас.       Как раз такой она иногда и бывает со мной, когда не надевает неприступную маску. Как раз такой, которую я... люблю?       Если бы год назад кто-то сказал, что я буду всерьез думать о любви к женщине, которая гораздо старше меня, а тем более — именно к этой женщине, я бы высмеяла всех. Теперь мне не кажется, что это смешно.       Безумно.       Страшно.       Иногда больно.       Но отнюдь не смешно. Любовь бывает разной, но иногда назвать ее вслух сложнее, чем кажется.       "Неужели мне всё-таки нравятся девушки, а не парни?"       Этот вопрос крутится в голове. В моем возрасте Этери Георгиевна уже целовалась и была влюблена в какого-то Максима, о котором сейчас забыла. Что тогда со мной не так? Почему я до сих пор не захотела поцелуя ни с одним парнем? Даже с тем, о ком мечтают многие? Но ответ не находится.       Сон все же оказывается милосердным и приходит раньше, чем я успеваю упасть в отчаянье.       Утром просыпаюсь сама и иду на кухню, где Этери Георгиевна готовит завтрак. Она стоит напротив окна, и я вижу только ее силуэт и светлые кудри. Такими обычно изображали ангелов на старых картинах — хрупкими, чарующими, невесомыми.       А ещё слышу неясный шепот: наушник скрыт за волосами, и я могу только догадываться, что это обсуждение каких-то рабочих моментов. Еще долго не вхожу внутрь, наблюдая за четкими движениями, в которых нет ничего лишнего. Словно Этери Георгиевна танцует на кухне, потом привстает на полупальцы и достает какую-то банку с верхней полки. В этот момент кофта приподнимается, оголяя часть поясницы и живота, на которые я просто не могу не смотреть.       Этери Георгиевна поворачивается на носочках, словно заканчивает танцевальное движение и замирает, не ожидая увидеть меня тут. В потом подносит палец у губам, прося не смеяться и не шуметь, потому что с трудом сдерживает себя, а Диша ещё спит.       Я вхожу на кухню, залезаю с ногами на кресло и продолжаю наблюдать за Этери Георгиевной, которая заканчивает делать завтрак. Во мне столько эмоций, что я не могу сдерживать их внутри. Когда губы, которые опять пахнут ментолом, чуть слышно касаются моего лба, я закрываю глаза. Этот поцелуй больше не похож на выстрел, потому что нежность проникает в меня до основания и уже никуда не исчезает.       Заботливо поправляю смятую кофту на чужой оголенной пояснице, пробегая по ней пальцами и слушая неясный вздох. Кажется, мы так близко, как ещё никогда не были. Словно время застыло и дает нам шанс выдохнуть.       В этот момент и становится окончательно понятно, что просто женщины мне не нравятся. Потому что никого больше я не представляю здесь рядом с собой. Потому что люблю я одну конкретную женщину, а все другие не вызывают никаких эмоций.       Но, с другой стороны, если бы кто-то мог видеть то, что сейчас позволено мне, разве он бы меня не понял?       Ведь ангела, застывшего в танце посреди кухни и солнечного света, не полюбить было бы невозможно.