Нежный лед

      Алина выигрывает чемпионат мира среди юниоров. Когда я смотрю на нее, то вижу себя. Упорная, целеустремленная, побеждающая везде, где можно. У Алины такие же темные волосы и карие глаза, она так же как и я не любит проигрывать.       Иногда на тренировках наблюдаю за ней и Этери Георгиевной. У них совсем другие отношения, и это внутренне меня греет.       Ведь ни с кем другим Этери Георгиевна не такая как со мной. Когда кто-то говорит, что она холодная и надменная, мне не хочется их переубеждать. Я вижу совсем другое, но это и есть моя тайна. Та, которую не расскажешь никому. Точно так же, как и то, что во мне живет любовь, которую нельзя называть вслух. Я и не называю. Стараюсь избегать любого упоминания среди знакомых и друзей.       — Мне некогда влюбляться, — отшучиваюсь постоянно. — У меня чемпионат мира на носу.       И люди больше не задают вопросы, потому что, конечно, чемпионат все оправдывает. У меня есть шанс стать двукратной, разве это кому-то в последнее время удавалось?       Но дело даже не в титуле. Мне кажется, что в последнее время любовь открыла во мне резервы, которые я раньше считала непонятными. Словно дала мотивацию, о которой я просто не знала до этого.       Закрываю глаза и представляю перед собой Этери Георгиевну, счастливую, радостную… победившую всех тех, кто пророчил ей ледовый цирк. Словно я доказываю каждый раз, что она может быть тренером, потому что за любым успехом спортсмена, кроме его собственного трудолюбия, стоит штаб специалистов, верящих в него.       Я знаю, что за мной люди, которых я не могу подвести. И страна, флаг которой должен быть первым. Поэтому через "не хочу" просто иду тренироваться, несмотря на то, что все мы люди и имеем право уставать.       — Поздравляю, Алин, — обнимаю Загитову на катке, а она улыбается мне в ответ.       Мне вылетать уже завтра, а юниорский чемпионат завершен. Это был отличный сезон для Алины перед выходом во взрослые. Сказать, что я не опасаюсь ее как соперницу, значит соврать, но в то же время я сама стремилась как можно быстрее соревноваться с другими спортсменами, поэтому не удивляюсь уже ничему.       Алина смеется за бортиком с Даниилом, показывая что-то руками. Они вместе с самого начала, когда она пришла на каток. Иногда мне кажется, что между ними такое же взаимопонимание, как и между нами с Этери Георгиевной. Но это, конечно, не так. То, что между нами, не имеет еще правильного названия. Может, потому что и не является правильным, как бы мне не хотелось обратного.       В Хельсинки холодно и немного мрачно. Словно мы снова окунаемся в раннюю весну, а не ту, что уже царит у нас. В комнате гостиницы свежо, и я распаковываю чемодан, развешивая костюмы в шкафу. Мне хочется тишины, которую так сложно найти в быстро меняющемся мире сейчас.       — Ты пойдешь с нами гулять? — спрашивает Этери Георгиевна.       С ними? То есть, как минимум там будет еще кто-то, кроме меня. Скорее всего, Даниил и Сергей Викторович, против которых я не имею ничего в целом, но сегодня не в состоянии вынести.       — Нет. Буду отдыхать.       Этери Георгиевна больше не пишет, а я понимаю, что сейчас хотела бы, чтобы мы были вместе в тишине комнаты, а не на шумной улице. Но мы же не всегда получаем то, что хотим?       На тренировку я просыпаюсь сама, спускаюсь на завтрак, ожидая всех. Тренерский штаб приходит немного позже. По их загадочному виду понимаю, что вернулись они поздно. Этери Георгиевна пьет кофе, а Даниил жует жвачку. Я не задаю вопросов, потому что не готова слышать ответы, способные выбить из равновесия.       — Жень, ты нормально отдохнула? — Даниил спрашивает, пока я разогреваю мышцы перед тренировкой.       — Да, — стараюсь улыбнуться. — В отличие от вас.       Зачем эта фраза рвется сама собой? Прикусываю губу.       — Мы заблудились, — шепотом говорит Даниил. — Только Этери Георгиевне не говори, что я тебе сдал. Она все делает вид, что умеет ориентироваться.       Я смеюсь.       — Да она на катке способна заблудиться и входы перепутать, — говорю чуть слышно.       Даниил вздыхает.       — А еще мы вчера купили лакричные конфеты, и они оказались с солью. Это местный деликатес. Теперь вот надо думать, кому скормить.       Я смотрю на хореографа и не могу не улыбаться. Конечно, он не рассказывает мне всего, но в то же время знает, что может поднять настроение. Этери Георгиевна подходит ближе, привычным движением трет мне уши, разогревает мышцы, а я вдыхаю запах ее духов и успокаиваюсь. Перед выходом на лед беру стаканчик с кофе и делаю маленький глоток, чтобы взбодриться. Там оставался вкус чужого блеска. Всю тренировку не могу избавиться от мысли, что именно такие на вкус ее губы.       Когда выхожу на лед перед зрителями, тут же отключаюсь. Я рассказываю свою историю, но в этот раз, когда смотрю на подаренное фото, вижу там одно-единственное и очень счастливое лицо. Словно только сейчас понимаю до конца, о ком это все сейчас. Эта программа не только обо мне, она о каждом из нас, кто смотрел свои старые альбомы, отпускал прошлое, понимая, что детство безвозвратно ушло и больше никогда не повторится. Словно ты встречаешь свое будущее с улыбкой и верой в то, что оно станет таким же светлым, каким оно должно быть в самым добрых мечтах.       Когда музыка заканчивается, еду в сторону бортика и улыбаюсь, даря людям, которые встали после моего проката, всю радость, которая сейчас во мне. Этери Георгиевна обнимает меня так крепко, что я почти не могу дышать, но от этой близости мне безумно тепло. Я первая. На один шаг ближе к двукратному титулу. На очередной день ближе к взрослой жизни, которой я уже не боюсь.       Вечером отдыхаю в номере, понимая, что сейчас внутри столько эмоций, что не могу молчать.       «Вы спите?»       «Нет. Что-то случилось?»       Я замираю. Случилось и уже давно, но я не могу это написать, поэтому отвечаю:       «Не хочу быть одна сейчас»       «Тогда приходи»       И я иду по коридору, кутаясь в куртку и улыбаясь. В комнате полумрак и тишина, но это ровно то, что мне сейчас нужно. Мы лежим рядом и не говорим ни слова, только слушаем, как за окном стучит дождь, а где-то слева — сердца. Мне не хочется сейчас обсуждать прокат или завтрашний день, и Этери Георгиевна это понимает. Такое ощущение, что ей тоже не хочется разговаривать, но при этом ее пальцы на моих волосах делают это лучше любых слов. Мы так близко, что невозможно стать еще ближе, потому что иначе это будет уже неправильно, но я все равно поворачиваюсь лицом к лицу, ловя губами чужое дыхание.       Потом мы спим, согреваясь теплом друг друга, а я провожу пальцами по каждому шраму на хрупкой спине, стараясь не думать, насколько глубоко несколько лет назад там засели осколки. Смерть и боль не могут быть красивыми, но рассказывать о них нужно как раз для того, чтобы люди ценили жизнь.       Когда завтра я заканчиваю свой прокат и застываю с телефонной трубкой в руках, в моих глазах стоят слезы. Мне хочется, чтобы все люди увидели то, о чем я говорю. О том, что нужно любить каждый день, делиться счастьем и быть благодарным за то, что с тобой происходит. Я вижу перед собой шрамы, похожие на созвездия, улыбку, способную окрылить, и глаза, в которых печаль, незаметная никому. И ради этого всего я сейчас стою перед полным катком людей, верящих в меня.       Результат ошеломляет.       Первая.       Двукратная.       Счастливая.       Обнимаю Этери Георгиевну и Даниила рядом с собой. Они тоже улыбаются в камеру и говорят мне на ухо какие-то безумные вещи. Я же чувствую тепло и поддержку, настоящую, не выдуманную, и понимаю, что не могу больше сказать ни слова от этого счастья внутри.       На награждении стою на вершине и понимаю, что весь зал готов слушать гимн нашей страны. Я пою его самозабвенно и от души, ощущая гордость за проделанную работу и тяжесть медали. Пока все делают фото, аплодируют на круге почета, а я киваю в ответ, все мои мысли заняты одним. Я думаю о женщине, стоящей где-то там в тени и толпе, о той, без которой все это было бы невозможно. И больше всего на свете сейчас хочу ее обнять. Поэтому, как только формальности отпускают, я бегу в ее объятья, снимая на ходу медаль и надевая ее на Этери Гергиевну.       — Это все вы. Только вы. Без вас я бы не справилась, — шепчу на самое ухо. — Спасибо за то, что сделали для меня. Это все ваше. И медаль, и цветы… и я.       Я говорю эти слова так быстро, словно боюсь их, а потом добавляю.       — Я так рада, что мы есть друг у друга.       — Я тоже, — тихий шепот в ответ, и мне становится нереально хорошо.       Мы возвращаемся в отель так близко, что не отпускаем рук друг друга. Я поглаживаю тонкие пальцы и запястье, словно освобождая уже наконец себя от этого безграничного счастья и эйфории. Будто бы весь остальной мир уже не существует, когда мы заходим в номер отеля. Этери Георгиевна медленно снимает медаль и надевает мне на шею, наклоняясь ближе, прикасаясь волосами к щеке.       В этот момент я просто не могу больше контролировать себя в этой близости от чувств, вырывающихся наружу. Смотрю на ее губы, которые такие нежные и невероятно притягательные сейчас. Я уже столько раз касалась их во сне и в мечтах, что уже даже знаю, какие они будут на вкус. Поэтому единственное, что кажется сейчас правильным, это привстать на носочки и поцеловать их, словно кидаясь с головой в омут.       От этого прикосновения меня словно пронзает током. Все не так, как во снах, все гораздо сильнее. Будто земля уходит из-под ног и никак не может остановиться. Как сквозь туман смотрю в глаза Этери Георгиевны и не могу понять, о чем она думает. Ни одно слово не произносится в тишине комнаты, где самым громким кажется мое сердце.       Оно стучит так сильно, что почти вырывается из груди, пока я не поворачиваюсь и не вылетаю из номера, захлопнув дверь. На губах все тот же вкус блеска, который я уже никогда не смогу забыть, а в голове только одни и те же сумасшедшие слова: «я ее поцеловала, я ее поцеловала…»       Только вот это абсолютно не сделало мне лучше, а только все запутало. Словно я шагнула в пропасть с надеждой научиться летать, а в итоге разбилась на куски.