Нежный лед

      "Я ее поцеловала"       Это то, что никак не может уложиться в голове. Несмотря на то, что во сне так происходило часто, реальность оказалась совсем другой. В несколько десятков раз острее, сильнее, безумнее. Кажется, что это просто прикосновение кожи к коже. Губ к губам. Но оно настолько сильное, что я просто не могу при этом успокоиться.       Хотя даже поцелуем это все назвать сложно. Этери Георгиевна стояла, как будто ее ударило молнией. Может, конечно, по ощущениям так и было, но я даже не могла понять, какой на самом деле реакции мне хотелось. Почувствовать холодные пальцы на щеках? Ответный поцелуй, обжигающий губы? Чего я, собственно говоря, ждала?       "Я ее поцеловала"       С каждым новым шагом к своему номеру осознание накатывает как что-то разрушающее и убивающее изнутри. Это не просто взять за руку или обнять, это что-то личное и интимное. То, что, по идее, должно менять все.       Но сейчас во мне столько эмоций, которые не дают дышать. Прикасаюсь пальцами к губам, словно не веря, а потом открываю номер. Тишина оглушает, когда я захлопываю дверь и почти падаю на кровать.       — Что же я наделала? — произношу вслух, чтобы разрушить эту паутину молчания.       "То, что хотела, разве не так?" — тут же отвечаю сама себе.       Да, я этого хотела. Я мечтала об этом в своих фантазиях. Разве не поэтому во сне видела губы, которых желала коснуться? Не поэтому просыпалась от дрожи в ногах и не могла уснуть до утра?       Но одно дело было просто хотеть и молчать об этом, а совсем другое — сделать и думать, как жить дальше.       Этери Георгиевна... человек, который меня вырастил, воспитал, был рядом. Что она сейчас думает? Что ее Женька сошла с ума или поспорила кому-то на желание? Или, может, больна?       Что она сейчас чувствует ко мне?       Отвращение?       Страх?       Злость?       Я не знаю. Потому что даже не до конца понимаю, что в голове у меня самой. Словно это все не реально, что если я сейчас закрою глаза, то спустя минуту проснусь. И там все будет как прежде.       — Я хочу, чтобы это был сон, — говорю сама себе.       Мне нужно все вернуть. Ведь раньше казалось, что если я буду держать свои чувства внутри, то рано или поздно умру. Но вот сейчас они вырвались наружу и, похоже, убили меня окончательно.       Притягиваю к себе подушку и стараюсь не заплакать. Двукратная чемпионка мира, с золотой медалью на шее, но абсолютно несчастная. Словно вся радость под колпаком, и достать ее невозможно.       — Какая же ты дура, Жень. Дура.       Кажется, что от этих слов мне даже становится легче. Но вопрос все равно не решается. Я до сих пор не знаю, что делать.       Там, в комнате Этери Георгиевны, остались мои вещи, пижама, книга, косметика. Но я не могу вернуться туда и избежать вопросов, ответов на которые не знаю.       Кто сейчас для меня Этери Георгиевна?       Мать подруги.       Женщина, которая вырастила.       Та, которую я люблю вопреки всему?       Та, которая меня убивает?       Столько определений, и ни одно из них до конца не является верным и не делает меня счастливее. Беру в руки телефон, страшась увидеть там кучу неотвеченных вызовов и сообщение "Медведева, что это было, возвращайся. Надо поговорить"       Но таких сообщений нет. Этери Георгиевна молчит, а я внутренне выдыхаю. Потому что тишина сейчас — это то, что дает время все осмыслить.       Зато в телефоне множество других поздравлений и звонков, которые мне нужно принять к сведению. Постепенно они вытесняют из памяти то, что произошло, поэтому, когда читаю сообщение от Юзу о том, что они собираются прогуляться через час, пишу, что буду с ними. Иду в душ, пытаясь выкинуть из головы окончательно вкус чужих губ и глаза, в которых я почти утонула. Струи воды охлаждают тело, но внутри все еще сумбур. Когда человек не хочет решать проблему, он обычно или замещает ее чем-то более привычным, или делает вид, что ничего не произошло.       Выхожу из душа и надеваю кофту, немного оголяющую плечо, наношу духи на запястья и подкрашиваю глаза. Волосы спадают по плечам и словно прячут лицо. Так, наверное, выглядят русалки в сказках — громадные глаза и длинные волосы.       Я осматриваю себя немного скептически, но понимаю, что все же нравлюсь сама себе. Словно внутри уже что-то поменялось, хотя это, конечно, иллюзия. Я все та же Женя Медведева. И, похоже, мне придется окончательно принять саму себя, со всеми внутренними тараканами в голове.       Пишу сообщение Этери Георгиевне уже в коридоре, стоя под ее номером. Я надеюсь, что она скажет "зачем тебе другие люди, приходи. Я тебя жду"       Мне хочется, чтобы она ждала меня, и мы обе не делали вид, что ничего не произошло. Поэтому я стою чуть дыша под дверью и пытаюсь услышать, что там происходит. Но отвечает мне лишь тишина. Ответ приходит довольно скоро. В нем одно короткое слово "Ок."       И мне, с одной стороны, становится легче, но с другой — ощущение тупика не пропадает. Словно я сама загнала себя в угол и уже больше ничего не могу сделать. Поэтому просто иду вниз, растворяясь в шуме и громкой компании.        Мы все понимаем друг друга почти без слов. Я смотрю украдкой на Юдзуру и думаю, насколько было бы проще мне влюбиться именно в него. Никто не задавал бы лишних вопросов. Ведь как можно не любить Юдзуру Ханью?       — Легко, — могла бы ответить я, но все равно молчу, потому что женщина, которую я сегодня в первый раз в жизни поцеловала, тоже предпочитает не обсуждать ничего.       Мы возвращаемся в отель довольно поздно. Поэтому я стою под дверью Этери Георгиевны и хочу войти к ней в номер сама, потому что у меня есть ключ. Но мне страшно, потому что тогда нам придется говорить, а это то, что вымораживает изнутри. Рука скользит по замку и замирает.       Ключ так и остается в кармане и прожигает меня сквозь ткань.       Я прихожу в свою комнату, скидываю одежду, оставаясь в спортивном белье, смотрю на себя в зеркало. В какой-то момент вдруг думаю: А есть ли, за что полюбить меня саму?       Но ответ на ум не приходит, поэтому просто заворачиваюсь в одеяло и почти сразу засыпаю.       Утром прихожу на завтрак, надеясь, что никто не заметит синяков под глазами от бессонной ночи. Сегодня показательные выступления, и Этери Георгиевна улетает в обед, а это значит, нужно продержаться хотя бы еще пару часов.       Мы едим в тишине, а я при этом с облегчением занимаю стул рядом с Даниилом Марковичем.       — Жень, — в конце завтрака знакомый голос выводит меня из размышлений. — Я твои вещи передала Сергею Викторовичу и сдала номер.       Я просто киваю, стараясь не смотреть ей в глаза, делая вид, что овсянка в моей тарелке — самая интересная в мире вещь.       — Удачи вам.       Этери Георгиевна выходит из-за стола, а Даниил идет ее провожать. Я допиваю сок и бегу на тренировку. В какой-то момент мне даже начинает казаться, что вчерашний вечер мне приснился. Поэтому дышать становится легче, особенно когда начинаются тренировки.       Я катаю свой номер о любви, понимая, что перед глазами у меня все то же до боли знакомое лицо. И улыбка. А еще губы, которые невозможно забыть. Я катаю, словно хочу рассказать всему миру о том, что у меня на душе. И мне кажется, люди читают все между строк.       — Ты сегодня выступала как никогда, — говорит Даниил. — Может, влюбилась? —шутит он, а я внутренне сжимаюсь.       Но в ответ улыбаюсь и вдруг решаюсь спросить:       — Дань, — ему нравится, когда его называют так. — А когда ты понимаешь, что это все по-настоящему?       Мне кажется, что Даниил даже споткнулся, но все же собрал себя.       — Тогда, когда не можешь без этого человека настолько, что не хочешь отдавать его никому, с одной стороны, а с другой — готов на все ради его счастья.       — Это так сложно.       — С первой любовью всегда сложно, Жень. Но она редко бывает настоящей.       — В смысле? — мне очень хочется это понять.       — Вот я был влюблен в шестнадцать лет в свою учительницу танцев. Она мне казалась идеальнейшей из всех женщин, что лучше ее нет на свете, — Даня улыбается. — А потом я понял, что, как и многие до меня, влюбился в образ. Да еще и такой банальный — своей преподавательницы. Почти все в моем возрасте влюбляются в своих тренеров или учителей. Вот только это чаще всего иллюзии.       Я удивленно смотрю на Даниила.       — Но... не все так просто иногда, — вдруг говорю ему, а потом ловлю удивленный взгляд. — Но не переживай... в тебя я не влюбилась.       Даня улыбается.       — Это, конечно, радостно слышать... а то мне бы Этери Георгиевна голову открутила.       — Почему? — спрашиваю я, понимая, что краснею. — Она что-то говорила?       Внутри все прямо бурлит. Она не хочет, чтобы я любила кого-то другого? Или?       Даня спустя какое-то время отвечает.       — Этери Георгиевна никому не позволит тебя обидеть. Потому что ты для нее...       — Как дочь, — обреченно заканчиваю фразу вместе с Даниилом.       Иногда мне кажется, что из-за этих двух слов я готова выть, хотя в них нет ничего страшного. С другой стороны, они ставят между нами такую стену, которую никак нельзя преодолеть.       Поэтому я просто беру у Сергея Викторовича свои вещи и иду в номер готовиться к официальному банкету.       Пижама сложена аккуратными прямоугольниками. Так умеет только Этери Георгиевна: просто, но четко.       Вдыхаю запах от одежды, который сводит окончательно с ума. После вчерашнего вечера между нами словно появилась преграда из молчания и запрещенных тем, поэтому я не беру телефон и больше не пишу привычных сообщений.       Мне хочется выплыть из этого состояния и вернуть свой голос, но я не могу. И это делает меня еще больше похожей на русалочку, которой, несмотря ни на что, по закону жанра суждено стать лишь пеной морской, потому что принц никогда не сможет ее полюбить.