Нежный лед

      Я ненавижу избегать проблемы, потому что тогда они имеют надо мной власть. Но одно дело — проблемы, с которыми я хочу бороться, и совсем другое — те, которые не понимаю сама. Как сражаться с самой собой? Ведь на самом деле то, что со мной происходит, это всё я и есть.       Точно так же, как ты не можешь добровольно отрезать себе руку, так и не в силах выкинуть очень важную часть самой себя. Когда признаешься, что любовь существует, то словно облекаешь ее во что-то реальное. Будто бы раньше она была чем-то эфемерным, а теперь ты даёшь этому имя. И ещё силу.       Я признаюсь самой себе в том, что влюбилась в первый раз, в человека, которого знаю огромную часть жизни и которого, по мнению большинства, не имею никакого права любить. К тому же, это женщина, которая старше. И она ни при каких обстоятельствах не может принять мои чувства. Ведь если бы могла, мы бы не делали вид, что ничего не происходит?       Эти мысли ходят по кругу, словно я сижу на громадной карусели и раз за разом иду на новый виток. Чем чаще я проговариваю это все для самой себя, тем проще мне принять тот факт, что жить дальше нужно без сожалений и сомнений.       Я сделала то, что хотела, но получила не то, что ожидала? Ведь на самом деле я до конца так и не знала, о чем мечтала в ответ. Того, что Этери Георгиевна меня поцелует? Или скажет, что это безумие, и мне нужно перестать себя обманывать?       Я знаю, что такое секс, по книгам и фильмам. А ещё, по идее, этим стоит заниматься только с правильным человеком. Но было ли это все правильным в тот конкретный момент?       Ответ очевиден — конечно, нет. Чужие город и страна, телефон, который разрывался от звонков, люди, которые ждали нас обеих пообщаться. Это все логически понятно. Так же как и то, что если я могла бы в тот момент оказаться где-то не там, то нырнула бы в этот омут с головой. Несмотря на то, что мне семнадцать.       С другой стороны, могло ли это стать причиной того, что Этери Георгиевна не делала ничего? Может быть, дело именно в этом? Ведь я видела, как расширились ее зрачки и как она покраснела. А ещё, меня же не оттолкнули и не прогнали. Я вышла сама и даже не была вызвана для серьезного разговора. Мы обе сделали вид, что ничего не произошло. А, может, ничего и не произошло? Или произошло то, что сильнее нас обеих?       Самая большая проблема как раз-таки в том, что нам нужно было работать дальше и довести сезон до логического конца. У нас нет времени выпадать из ритма и равновесия, пытаясь понять себя.       Конференция после Чемпионата мира, а потом на очереди командный чемпионат в Японии.       Я чувствую, что безумно устала, и мечтаю об отдыхе. Все резервы уходят на тренировки, которые проводятся в штатном режиме. Мне кажется, что так проще для нас всех.       Даня вызывается помочь восстановить номер про Сейлор Мун, и мне уже интересно. Мы часто смеемся на тренировках, и иногда мне кажется, что Этери Георгиевна нас осуждает. Но она ничего не говорит вслух, пока на одной из поддержек Даня не роняет меня на лёд. Этери Георгиевна вздрагивает, а потом грозно зовёт Даню к себе.       — Глейхенгауз, — ее голос кажется мне холоднее снега. — Ты хочешь сломать мне двукратную чемпионку мира?       В этом вопросе даже нельзя понять, чего больше: желания не показывать, что она испугалась за меня, или злости на Даню.       Вначале я думала, что эта женщина ничего не боится, что она бесстрашная и готова стоять против всего мира, вопреки ненависти и злости.       Непоколебимая, сильная, смелая.       Я смотрю на Этери Георгиевну, пока она что-то говорит Дане, а потом еле заметно улыбается, словно смущается, закусывая губу.       — Мы прощены, — шепчет Даня, когда подъезжает ко мне. — Но больше я тебя не подкидываю.       Улыбаюсь ему в ответ, встраиваясь в работу.       — Сильно злилась? — спрашиваю. -      — Она не может долго на тебя злиться.       Мне от этого хочется улыбаться, но я держусь. Мы репетируем номер, но каждый раз, когда я смотрю за борт, то замечаю неподвижную фигуру, наблюдающую за нами. Этери Георгиевна прячет руки в длинных рукавах, а нос — в широком вороте. Я не вижу ее глаз, но и так помню этот взгляд. В нем всегда было столько всего, что мне казалось, будто я тону.       В этот момент лезвие попадает в след, и я спотыкаюсь, снова оказываясь на льду.       — Жень, вставай, — одними губами шепчет Даня. — Вставай, она нас убьет.       Я принимаю его руку и поднимаюсь, опасаясь смотреть за бортик.       — Медведева, если ты настроена полировать лёд, то лучше закончи тренировку, — в ее голосе столько холода, что я ежусь.       — Хорошо, Этери Георгиевна, — наверное, она права, и сегодня нужно взять паузу.       Киваю Дане и скольжу в сторону тренера за курткой и чехлами. Этери Георгиевна выглядит неприступной, греет пальцы о кружку с кофе, а потом смотрит прямо на меня.       — Жень, — в голове больше нет льда. — С тобой все хорошо?       Я немного запинаюсь, чувствуя, как краснеют щеки.       — Да, — киваю. — Просто мне нужно отдохнуть немного.       — У меня ещё дела, но, может, Сергей Викторович тебя подвезет?       Я качаю головой.       — Нет, спасибо. Все хорошо.       Этери Георгиевна улыбается, но в этой улыбке я вижу усталость и беспокойство. А в глазах — заботу и что-то ещё. То, что она так старательно прячет. На какую-то долю секунды там мелькает... страх за меня. Но он тут же исчезает, спрятанный за защитной стеной.       Я иду с этим осознанием и закусываю губу, чтобы ничего больше не сказать. Потому что эта женщина, как всем кажется, ничего не боится, но на самом деле волнуется за каждого, кто выходит на лед. Словно она падает вместе с нами раз за разом, и с нами же поднимается. Потому что именно ее присутствие я всегда чувствую рядом с собой во время прокатов. Прямо за правым плечом.       После душа решаюсь зайти попрощаться в знакомый кабинет. Ведь сколько бы мы ни избегали возможности остаться одни, рано или поздно это произойдет. Сегодня мне уже не хочется молчать.       В полумраке на диване спит Этери Георгиевна. Словно она прилегла ненадолго, но сон ее победил. В этот момент от света лампы она кажется мне очень умиротворённой, словно сошедшей с картины. Я слышу тихое дыхание и боюсь пошевелиться, садясь рядом и укрывая ее теплым шарфом.       Часы стучат в тишине, а я стараюсь не двигаться, хотя желаю ее коснуться. Будто это все может разрушить волшебство в комнате, а мне этого не хочется.       — Этери, — в комнату входит Сергей Викторович, а я испуганно подношу палец к губам.       — Она спит.       Этери Георгиевна морщится во сне, но не просыпается, а я подхожу к Дудакову ближе.       — Да, у нее бессонница. Пусть хоть тут отдохнёт.       Сергей Викторович говорит это все с такой заботой, что у меня перехватывает дыхание. Со своим желанием избегать разговоров я совсем забыла о том, что, когда у Этери Георгиевны бывает бессонница, ей помогает разговор со мной.       Я киваю Сергею Викторовичу и выхожу, оставляя их одних. Этери Георгиевна никогда не попросит помощи, даже если ей это необходимо. Именно поэтому все ее близкие учатся видеть самое главное: делать то, что нужно, даже без слов.       Да, Этери Георгиевна со стороны кажется всем бесстрашной, но только немногие знают, что это не так.       На самом деле, есть вещи, которых она боится. Например, летать. Или громких звуков в темноте. Или за здоровье Диши. Или того, что мы падаем и не сможем подняться. И когда страхи в Этери Георгиевне становятся сильнее, она перестает нормально спать.       От этого осознания у меня сжимается сердце, потому что я не хочу, чтобы она боялась и не могла отдыхать.       Я не могу придумать телепорт, чтобы искоренить самолёты, не могу убрать темноту из ее жизни или вылечить Дишу.       Единственное, что зависит сейчас от меня: позвонить сегодня вечером перед сном, не думая о прошлом и... постараться больше не падать.