Нежный лед

      Когда вас много на катке, рано или поздно привыкаешь к тому, что все внимание тренера не может быть твоим. У меня никогда не было ревности к другим спортсменам или коллегам. Осознание того, что мое место для Этери Георгиевны никто не займет, пришло, конечно, не сразу. Но то, что между нами было уже много лет, это что-то очень личное и никому не понятное. Даже мне самой.       Иногда мне даже казалось, что мама в какой-то мере ревновала меня к Этери Георгиевне, ведь с ней мы проводим больше времени. Пару раз даже спорим о том, кто прав.       — Я — твоя мама, — в сердцах говорит она. — И я лучше знаю свою дочь.       — А Этери Георгиевна — мой тренер. И она лучше знает, что нужно ее спортсменке.       Эти ситуации случаются не часто, но они все равно есть. Мне не хочется думать о том, что когда-то реально придется выбирать между ними. Ведь рано или поздно конфликты случаются между всеми. Ещё больше меня страшит возможность того, что мама узнает про мои чувства к тренеру. Что это не просто привязанность, как дочь, а что-то большее, что-то, что делает меня, с одной стороны, счастливой, а с другой — опустошенной.       Это те эмоции, которые нельзя называть вслух никому даже не по тому, что я чувствую, а из-за того, к кому. С другой стороны, мне кажется, что я очень долго борюсь с собой, и все равно прихожу к выводу, что это бесполезно. Нужно понять для себя этот факт и просто жить дальше, пока он не перестанет мешать.       Влияет ли это осознание на меня? Делает ли хуже? В целом, конечно, нет, пока я держу себя в руках и думаю о тренировках. Что происходит за закрытыми дверями, уже не касается никого. Иногда я рассматриваю свои рисунки и пытаюсь понять, что увидели бы в них другие.       Чаще — листаю фотографии со стартов. Улыбки, прикосновения, руки... руки... губы у виска. Со стороны мы выглядим очень нежными и настоящими. В этот момент мне всегда становится тепло внутри от благодарности, что Этери Георгиевна есть в моей жизни. Провожу пальцами по фото, увеличивая его, словно ловлю свое отражение в ее глазах, прикасаюсь к губам, которые на вкус как морозное утро. А потом засыпаю, на удивление чувствуя жар в груди, который разносится по всему телу. Иногда мне кажется, что этот огонь и есть любовь, способная как согреть, так и сжечь. По ночам я горю, а утром снова охлаждаюсь на льду, боясь проявить себя.       — Ты готова к командному Чемпионату? — спрашивает Даниил.       Я киваю. После нашего возвращения из Хельсинки меня постоянно об этом спрашивают. А ещё берут интервью за интервью, делают фото, словно стараются продлить уходящий момент триумфа. Катя уже выбрала всем Павлово-посадские платки, чтобы сидеть в КиКе и выглядеть одной командой. Мне кажется, что это соревнование станет отличной точкой во всем этом сезоне. Жду его не только из-за желания снова показать себя, но и потому что очень хочу поехать в Японию с Этери Георгиевной. Это наша любимая страна, где к фигуристам относятся очень трепетно и с большой любовью.       — Тогда будем собирать чемоданы, — выводит меня из размышлений голос Дани. — Едем с тобой вдвоем от Хрустального.       Эти слова отрезвляют как холодный душ. Мы едем с Даней. Вдвоем. Без Этери Георгиевны. Но почему?       Я не могу задать этот вопрос Дане. Он стоит и улыбается сейчас, довольный и счастливый, поэтому выдавливаю из себя улыбку и скрываюсь на катке. Конечно, мне хотелось бы оказаться в Японии с другим человеком, но Даня-то в этом не виноват. С этими мыслями выхожу на лед, ищу глазами Этери Георгиевну. Она стоит у бортика, невозмутимая и спокойная, даже не подозревая о том, что внутри меня все разрывается на куски.       — Удачи вам, Жень, — неясное прикосновения на прощанье.       — Спасибо. Будем на связи.       — Конечно.       Мне хочется спросить совсем другое: Почему вы не летите со мной? Почему не хотите быть свидетелем еще одного триумфа?       Это очень самоуверенно — так думать, но мне очень хочется снова стать первой. Ради этой женщины, которая смотрит на меня с улыбкой, но закрывает свое сердце.       По итогу слова не сказаны, и мы просто расходимся.       Наутро встречаемся с Даней в аэропорту. Я надеваю на лицо черную маску со звездами и маскируюсь, словно надеясь, что меня не узнают.       — Ты — ниндзя, — шутит Даня.       — Я не ниндзя, я — гейша, — смеюсь.       — Точно, — он делает какие-то движения руками, словно держит веера.       — Вот и вспомни это через пару лет для новой программы, — парирую.       Даня делает вид, что записывает что-то в виртуальный блокнот. С ним мне все-таки спокойно, словно со старшим братом и другом, а не тренером. Постепенно подтягиваются остальные ребята из команды, и мы шутим о штурме Японии. Я не могу назвать их всех близкими друзьями. Наверное, только Катя понимает меня чуть больше, несмотря на возраст. Но даже ей не могу признаться в самой сокровенной тайне:       Кого любит Женя Медведева?       Иногда я думаю, что сказали бы об этом знании мои друзья, а потом понимаю, что никому из них я не готова открыться. Словно я сижу в шкафу, из которого не хочется выходить.       Даже к самым близким.       — Как там Юдзуру? Ждет? — Катя улыбается, а я почему-то краснею.       — Ага. Говорит, что мы достойные соперники, но они будут стараться изо всех сил.       Почему-то все постоянно спрашивают меня о Юдзу, но я никого не переубеждаю. Мы друзья, но всем усиленно хочется видеть другое. Так, наверное, проще, поэтому мы пишем друг другу сообщения и делаем фото, но так и не пускаем ближе в сердце.       В Японии сразу чувствую себя лучше, погружаясь в атмосферу соревнований и общения. Даня всячески меня поддерживает и радуется. Все дни сливаются в один калейдоскоп праздника. Открытие турнира, смех, объятья, много радости и болельщиков. На какое-то время я даже забываю об Этери Георгиевне, и только вечером все-таки пишу:       "Я бы хотела, чтобы вы были тут"       Такое признание — это самое личное, что я говорила после поцелуя на Чемпионате мира. Но ответ приходит значительно позже: "Удачи тебе."       И мне больше уже не хочется писать ничего, выходящего за рамки.       Короткую программу я выигрываю. Чувствую, как Даня обнимает меня и кричит что-то радостное вслух. Впервые мы только вдвоем, и радость от победы превращается в эйфорию. Разве можно не быть счастливым от такого?       Вечером хочу гулять одна, чтобы насладиться городом, но Даня увязывается за мной. В какой-то мере я не против, хотя представляла, что сделаю это с другим человеком. Почему-то мне всегда казалось, что нет ничего более романтичного, чем прогулка под сакурой и ...Париж. Чувствую себя банальной, но не могу ничего поделать.       — Жень, все нормально? — Даня смотрит прямо на меня. — Ты словно не здесь.       Я качаю головой.       — Походу, не здесь и есть. Где-то совсем далеко...       Мне кажется, на какую-то долю секунды Даня что-то понимает, и поэтому я тут же закрываюсь, переводя все в шутку.       — А ты прямо телепат, да?       Он, смеясь, закрывает лицо руками.       — Ну, у тебя на лбу написано, что есть о чем подумать. Но знаешь, иногда чрезмерные размышления ведут к большим ошибкам.       В этот момент я даже не знаю, чего в этом предупреждении больше: предсказания или банальности.       — Иногда только со стороны и видно, что ты совершаешь ошибку, а сам считаешь, что все делаешь правильно.       Даня меняется в лице, становясь предельно серьезным.       — Давай так, — говорит он мне. — Если ты когда-нибудь заметишь, что я ошибаюсь, сразу же скажешь.       — И ты тоже, — беру с него слово.       — Клятва на мизинчиках? — снова начинаю шутить я, протягивая палец.       Мне кажется, что еще чуть-чуть и я была готова рассказать правду обо всем, что интересовало бы Даню, потому что сегодня почему-то мучительно больно все держать в себе.       — О, Rakuwa, — показываю на украшение в витрине. — Такое есть у Юдзу. Оно для тех, кто очень сильно устает, чтобы восстанавливать силы.       Хочу зайти туда, но все уже закрыто.       — Хочешь себе такое? — спрашивает Даня.       Я качаю головой.       — Нет, но знаю одного тренера, которому она просто жизненно необходима.       Мы оба понимаем, о ком я, но не говорим вслух.       — Завтра зайдем, — говорит Даня.       Но мы так и не заходим, потому что погружаемся в соревнования и выступления, давая себе обещание сделать все потом... когда-нибудь... ведь времени всегда кажется предостаточно.       В произвольной программе у меня мировой рекорд. И по сумме двух программ тоже рекорд. Это все похоже на сон, но когда я заканчиваю катание, никто не знает, что я думаю об одной женщине в другой части мира. Я скучаю по ней, и когда беру в руки телефон, то даже слышу такой знакомый голос.       — Я жива, — говорит он, а я хочу плакать от счастья.       Но шум трибун возвращает в реальность. Мы сидим в зоне для команды и смеемся от счастья. Сверху падают розовые шары, которые кидает с хитрой улыбкой Юдзуру. В этот момент даю себе обещание позвонить Этери Георгиевне, и в номере сразу так и делаю.       — Вы видели? — кричу в трубку. — Вы видели?       — Да, — улыбается. — И я тобой горжусь.       Мне кажется, что все слова вырываются из меня как лавина, а Этери Георгиевна слушает, не перебивая. До меня только спустя время доходит, что у нее сейчас ночь.       — Вы там засыпаете?       — Немного.       — Тогда просто слушайте...       И я говорю, пока с той стороны не раздается тихое сопение. Жму на кнопку и прижимаю телефон к себе, счастливо улыбаясь. У меня есть семья, титулы, мечта, а человек, которого я люблю, жив. Что еще может быть нужно для счастья?       На показательных номерах катаю историю про Сейлор Мун и чувствую, как залу это нравится. Даня тоже доволен, ведь это полностью его номер. Мы оказались отличной командой, что бы там ни думалось вначале.       А потом банкет и много фото, общения, смеха. Юдзуру все время рядом, а мне только и хочется, что кричать от счастья. Он отличный друг, который меня понимает. На прощанье он говорит:       — Береги себя, Дженни. А еще цени то, что дает тебе этот огонь внутри.       Юдзу не знает о том, что со мной происходит, но видит это каким-то странным способом. Наверное, он мудрый и открытый.       — Я буду, — обещаю ему. — И ты себя береги.       Получаю в ответ лишь улыбку и кивок головы. Такие, как Юдзу, не умеют себя беречь, я знаю это. Они делают все, чтобы стать великими и постоянно удивлять. Я знаю еще одного такого человека, по которому безумно скучаю и хочу поскорее обнять. И совсем скоро уже сделаю это.       В кабинет Этери Георгиевны почти врываюсь и тут же прижимаюсь к ней как можно сильнее. Словно этот чемпионат сделал меня на удивление бесстрашной, стерев все ненужные старые сомнения. Мы разговариваем, я рассказываю новости в лицах и чувствую себя дома. В какой-то момент Этери Георгиевна морщится от головной боли. Я считываю такое почти сразу и не долго думая привычным движением провожу по голове.       Мне хочется забрать всю эту боль и не думать о том, как это выглядит со стороны. Поэтому я просто массирую кожу, прикасаюсь к шее, разминая мышцы, кончиками пальцев раздвигая волосы и слушая размеренное дыхание. Вижу, как Этери Георгиевна расслабляется и прижимается к моим рукам. Ладони гладят шею, пока под пальцами я не замечаю следы. Это похоже на удар под дых, который забирает весь воздух. Мне сразу становится понятно, как появляются такие отметины, но кто их оставил, думать все-таки больно.        — Ого, — говорю. — Вы времени даром не теряли, пока меня не было.       Слова сами срываются и словно бьют своей резкостью.       Этери Георгиевна отшатывается от меня и тут же отвечает.       — Также как и ты, — и прикрывается волосами.       — Говорят, от засосов помогает тональный крем, — сама не знаю, откуда во мне столько злости.       — А еще говорят, что от ненужных слов помогает скотч. И усиленные тренировки, — Этери Георгиевна отвечает не менее резко.       Мне хочется быстрее уйти, убежать, дать волю всему, что внутри. Поэтому хватаю свои вещи и иду к двери, стараясь не заплакать.       — Вы абсолютно правы, Этери Георгиевна. Поэтому я, пожалуй, пойду. Меня мама ждет.       На самом деле, мама меня не ждет, но я просто не могу больше сдерживаться, потому что перед глазам вижу эти следы от чужих поцелуев на ее хрупкой коже. Представляю мужчину, целующего плечи, кусающего губы, о которых я мечтала, раздевающего тело, которое не видела целиком... обладающего той, которая никогда не сможет стать моей.       От этих сумасшедших мыслей мне физически больно, поэтому я прячусь ото всех, закусываю запястье и стараюсь не кричать.       Когда пелена немного отходит, почти силой отрываю руку ото рта, замечая на коже ровный круг отпечатанных зубов.       Словно схематичное солнце, которое выжгло дотла мое сердце.