Нежный лед

      Мы едем в Новогорск, чтобы поставить новые программы перед шоу. Мне до сих пор не верится, что постепенно начинается сезон, который я ждала с прошлой Олимпиады и к которому шла все эти годы.       Мама вызывается отвезти меня в Новогорск, и я молча соглашаюсь. Этери Георгиевна предлагала сделать это сама, но я не хочу обижать маму. Она и так слишком редко меня видит, чтобы лишать ее возможности еще и этого общения.       — Жень, ты помни, что нужно пить витамины и соблюдать режим.       — Угу, — соглашаюсь.       Мама всегда обо мне заботится, забывая, что мне уже совсем скоро восемнадцать. Мы довольно близки с ней во всем, что касается тренировок и выступлений. Но я понимаю, что не могу рассказать то, что у меня в душе. Это страх не дает мне нормально открыться. И самое главное, что я боюсь не за себя.       Родители в большинстве своем принимают своих детей, но вот виноватых в таких ситуациях всегда находят тоже. И я знаю, кого мама может сделать такой. А это будет очень несправедливо. При условии, что на самом деле Этери Георгиевна не сделала ничего плохого. Заботилась обо мне, воспитывала, учила быть сильной. Иногда я думаю, сколько же всего переняла от нее и понимаю — некоторая жесткость и сила духа у меня именно от тренера.       Мама знает об этом и иногда даже просит быть помягче. Но как может быть иначе, если ты каждый день покоряешь лед? А он не терпит слабости.       — Ты не будешь забывать звонить? — мама снова спрашивает.       — Конечно. Мам, не волнуйся. Со мной все будет хорошо. Я под присмотром.       — Знаю... Но за тех, кого любишь, всегда сердце не на месте. Ты когда-нибудь поймешь, Жень.       — Я и сейчас понимаю. Я ведь тебя люблю.       Вижу, как улыбка озаряет ее лицо, но ненадолго. Говорить о любви на самом деле просто, если это твоя семья, но мне кажется, чтобы произнести эти слова вслух кому-то другому, нужна невероятная смелость. Пока ее во мне недостаточно. И если бы мне, как в Волшебнике страны Оз, предложили выбор, я поняла бы Льва как никто другой.       Это очень парадоксально, но Этери Георгиевна считает меня бесстрашной, даже не понимая, что больше всего на свете я боюсь именно ее. Точнее, чувств к ней.       Но вот она стоит — прямо у входа в корпус, куда я иду уже одна. Светлые волосы, знакомый смех. Рядом Даня, который опять смешит и что-то рассказывает всем.       — И дальше — тишина, — долетают последние слова.       Этери Георгиевна прячет улыбку.       — Ну, вот вам смешно, а мне не очень. Все обои отвалились за ночь. Все...       — Не вышло из тебя повелителя обоев, — шутит Дудаков, а Даня прячет лицо в ладонях. — Но это не самая сильная сторона всей нашей команды. Вон Этери молчит, как она ведро обойным клеем испортила, превратив его в камень.       В этот же момент Сергей Викторович получает толчок под ребра.       — Эй, это была тайна.       Даня видит меня и машет рукой.       — Да все уже знают эту тайну, как и про уроненные в открытое окно ролеты, — продолжаю разговор и тут же получаю свой пинок в бок.       — С вами вообще в разведку идти нельзя, — бурчит Этери Георгиевна и направляется в корпус. — Болтун — находка для шпиона.       Я вижу, как подрагивают от смеха ее плечи.       — Ты серьезно? — шепотом спрашивает Даня.       Я киваю.       — Пришлось сделать вид, что это не наши ролеты, потому что упали они аккурат на какую-то клумбу внизу, когда ее хозяйка медитировала на свои цветы.       — Господи, — еле сдерживается Даня. — И что она сказала?       — Если отбросить все нецензурные слова, то промолчала, — я помню этот момент, будто он был вчера, и смеюсь.       Даня идет рядом и помогает мне толкать чемодан. Я здесь ненадолго — только поставить программы, а потом уеду на шоу, а они еще останутся. Чувствую себя в одной большой семье, когда вхожу в привычную комнату, и выдыхаю. Работа зажигает во мне радостный огонь, поэтому достаю коньки из чемодана и готовлюсь к первой тренировке. После перерыва выходить на лед всегда волнительно. Несмотря на то, что во время отдыха в Китае я все равно занималась ОФП, сейчас во мне есть только огромное желание поскорее стать на коньки.       Через час я рассекаю на катке и чувствую, как мое сердце поет от счастья.       Программы мне ставит Илья. Мы работаем над ними спустя пару дней до глубокой ночи. Короткая — это история про рождение души, ее становлении и борьбе в жестоком мире. А вот произвольная — "Январские звезды". Она более сложная технически, чем те, к которым я уже привыкла. Но это необходимое усложнение для олимпийского сезона. Илья говорит, что это история о том, как человек делает выбор и принимает его последствия. Мне же хочется верить, что я справлюсь с этим всем и смогу показать свой максимум. Пока же лишь понимаю, что программы готовы.       И только тогда осознаю, что сезон начинается..       Назавтра мы оттачиваем программы, а я понимаю,что уже скоро уеду отсюда, оставив всех тех, кого люблю, на катке. Смотрю на Этери Георгиевну за бортиком и думаю, что мы много лет проходим один и тот же путь. И этот год не должен стать чем-то особенным, потому что ответственность может испортить все. Так меня всегда учил тренер, и сейчас мне просто хочется сделать все, чтобы не подвести ее.       Выхожу с катка, сталкиваясь с Даней. Он очень загружен — программы нужно ставить очень многим, поэтому у них с Этери Георгиевной почти нет времени ни на что. Мне же хочется его немного отвлечь.       — Ты сейчас занят?       — Не очень, а что?       — Подвезти меня кое-куда сможешь?       Даня кивает и не задает лишних вопросов. Мы выезжаем с тренировочной базы до мини-рынка, где продают фрукты и цветы. Там я постоянно покупаю первые ягоды, а еще... ирисы. Выбираю самые яркие и большие, пока Даня рассчитывается за первую клубнику. Мы моем ее водой из бутылки и едим прямо в машине.       — Ты любишь ирисы? — спрашивает он.       — Не я, — улыбаюсь. — Этери Георгиевна.       — Серьезно?       Киваю и вдыхаю запах цветов. Мы обычно Новогорске во время пика цветения ирисов, и я всегда стараюсь подарить букет самых лучших. Даня аккуратно ведет машину, а я думаю, что несмотря на то, что с некоторыми людьми мы практически живем на катке, мы так мало друг друга знаем.       — А у тебя какие любимые цветы? — спрашивает вдруг Даня.       — Бордовые розы... у меня все банально, — отшучиваюсь.       Когда мы возвращаемся на базу, то сразу же идем к Этери Георгиевне. Ее дверь открыта, но она спит. Делаю Дане знак рукой быть тише и кладу цветы и клубнику на стол. Через час следующая тренировка, и мы выходим, чтобы дать поспать человеку, который вместе с нами оставляет всю себя на льду.       Когда Этери Георгиевна приходит в раздевалку, наблюдая, как мы завязываем коньки, она чуть слышно говорит "спасибо" и целует меня в щеку, пока никто не видит.       От ее губ пахнет свежей клубникой.       А потом я улетаю на шоу и снова общаюсь со всеми по телефону, стараясь наслаждаться каждой минутой с друзьями и не забывать о тех, кто остался в России. Этери Георгиевна пишет, а я отвечаю. Иногда мы созваниваемся перед сном, рассказывая последние новости.        Я знаю, что тренировки теперь отбирают слишком много сил, но мне кажется, что мы близки, несмотря на расстояния.       Сейчас я лежу в кровати, закинув ноги на стену. Мы говорим уже минут тридцать, а я все не хочу вешать трубку.       — Вот скажите мне, почему все эти шоу в названии придумывают слово лед? —разглядываю афишу. — " Фантазии на льду", " Карнавал на льду"... Это же так предсказуемо. Хорошо, что еще не берут что-то типа "Ты мой лед", или более пафосно — какой-нибудь "Горячий лед", "Нежный лед" или, не дай Бог, "Ледяная нежность"...       — Жень, прекрати, — Этери Георгиевна смеется.       — Ну, я серьезно... что это все за названия. С таким же успехом можно было бы придумать "Ты — мой бетон", "Нежный бетон"... "Бетонная нежность".       — Это как-то больше похоже на любовные романы про мафиози, — Этери Георгиевна уже не сдерживается и плачет от смеха. — Так что лед еще не так плохо.       Я прямо вижу ее перед глазами: вытирающую слезы и кусающую губы.       — Ну, названия в таких романах обычно не самое плохое. Недавно я читала выдержки из них на юмористическим сайте... вы только послушайте, — начинаю вспоминать. — "Нервные мурашки ползли вверх по позвоночнику", или "С лицом человека, изборожденного глубокими и усталыми глазами, рассказывал он о своей нелегкой судьбе."       — Женя...       — Ну, или "В ней, как и в любой сельской девушке, даже под самыми модными юбками и брюками, явно проглядывалось простое деревенское начало" или "А потом его твердые губы и язык вновь нашли ее рот и навсегда оставили на нем свое клеймо".       — Жень, хватит...       — Почему? Ведь "Разодрав глаза, Мэри обнаружила, что лежит, обмотавшись вокруг Райта" или "Ее длинные ноги впадали в высокий тяжелый зад"       В этот момент я слышу громкий грохот и смех.       — Женя, прекрати, я уже и так со стула упала. Ты смерти моей хочешь?       Я тоже смеюсь, понимая, что не могу остановиться.       — Тогда обещайте мне, что, когда поставите свое шоу, там не будет всех этих льдов.       Этери Георгиевна еще улыбается.       — Куда же без них... Но я постараюсь. Хотя, конечно, не в этом году... а там посмотрим, не будем загадывать.       Сажусь на кровати и потягиваюсь.       — Я прослежу, чтобы все было, как надо... даже через год. Никуда вы от меня не денетесь.       — Хорошо, — соглашается Этери Георгиевна. — Я никуда от тебя не денусь... А теперь спи.       И я засыпаю с улыбкой на лице, понимая, что верю ей как никому раньше.