Последнее лето детства
7 января 2020 г., 00:40
Это лето действительно кажется мне очень особенным. Оно совсем другое, чем прошлое. То было нереально беззаботным и счастливым. Словно ничего не волновало и не давило. Хотя почему словно? Тогда действительно все было иначе.
Сейчас мы входим в Олимпийский сезон. Я же при этом чувствую себя словно другим человеком. К тому же во мне — любовь. Я уже почти не боюсь произнести это слово вслух. Раньше казалось, что оно будто запретное и запредельное. Теперь же я иногда говорю его сама себе, перекатываю на языке.
Лю-бовь.
Лю-боль?
Разница-то всего в одну букву, но какая важная. Любить это больно? Мне кажется, что ответа на этот вопрос даже взрослые не знают. В этой жизни много чего приходит через боль, но становится ли оно от этого менее ценным?
Я слушаю музыку в плеере, пока лечу с шоу. Совсем скоро уже буду дома, обниму Джерри, смогу заснуть в своей кровати. А еще пойти на выпускной.
Мне кажется, что значение выпускных в жизни школьников преувеличено. Наверное, со спортсменами все не так, как у большинства. Они слишком рано взрослеют, да и в школу особо не ходят. Я помню имена далеко не всех своих одноклассников, да и учусь в перерывах между тренировками и соревнованиями.
— Ты заслужила нормальный выпускной, — говорит мне мама. — Поэтому найдем тебе самое красивое платье, которое только есть.
— В кроссовках будет нельзя? — шучу.
Мама хмурится. Она все еще не всегда видит, когда я дурачусь. Этери Георгиевна знает, что у меня есть туфли на высоченном каблуке, но я очень редко их ношу. Она сама надевает такую обувь еще реже меня.
— Мам, конечно, я буду самой красивой на этом празднике жизни, — успокаиваю ее. — И мы вместе пойдем выбирать платье.
Мама улыбается. Я знаю, как это важно для нее, и поэтому в свободное время собираемся в торговый центр.
Когда вижу в витрине его, то понимаю — или это платье, или ничего. Я готова пойти хоть в тренировочном костюме, если не получу это темно-синее совершенство.
Девушка снимает платье с манекена и протягивает мне как самое хрупкое сокровище. Я держу его так нежно, что боюсь дышать.
В примерочной мама застегивает молнию, а я ловлю отражение в зеркале.
— Мне же, правда, хорошо? — кручусь.
— Ты такая взрослая в нем, Жень.
— Я просто уже выросла, мам.
В аэропорту меня встречают мама и бабушка. Я обнимаю каждую из них и уже в машине пишу сообщение Этери Георгиевне:
"Я на родной земле"
"Надеюсь, она приведет тебя прямо на тренировку завтра"
В этом вся Этери Георгиевна — ни минуты не может не думать о работе. Но мне все равно тепло от того, что я уже совсем скоро ее увижу.
Дома распаковываю чемодан и складываю вещи. Как всегда, очень много подарков и игрушек, которые слишком милые для того, чтобы их выбросить.
Интересно, когда дети понимают, что выросли? Тогда, когда не хотят играть в любимые игрушки? Или когда не считают их важными?
В детстве у меня была любимая кукла. Я возила ее с собой везде, несмотря на то, что у нее западал один глаз и не было большей части волос. Эту куклу я считала самой красивой в мире и никак не могла понять, почему взрослые морщатся при ее виде.
А однажды кукла пропала. Мама сказала, что, наверное, ушла, а мне взамен прислала свою подругу.
У новой куклы были длинные волосы и голубые глаза. К ней я привыкала довольно долго, а потом и вовсе забыла, потому что не было времени. Год назад в бабушкином подвале я нашла первую, поломанную куклу, среди других забытых вещей.
Она больше не казалась мне прекрасной.
Наверное, когда мы вырастаем, то начинаем смотреть не сердцем, а разумом.
Вот только хорошо ли это, я не знаю.
На тренировку бегу с радостью, а в кофейне прошу самый вкусный кофе и побольше корицы.
— Как подписать? — спрашивает Даша, которая уже меня узнает.
— Удивите меня, — улыбаюсь.
Она на секунду задумывается, а потом аккуратно выводит на стаканчике слова: "Кому-то особенному."
Я смотрю на буквы и понимаю, что сегодня Даша как никогда права.
Этери Георгиевна особенная.
По крайней мере, для меня.
На пороге Хрустального почти сталкиваемся с Даней. Он наспех приглаживает волосы и поправляет куртку.
— Ты опаздываешь, — обнимаю его. — Этери Георгиевна тебя убьет.
Даня кивает.
— Если только она сама не опоздала. В последнее время у нее как-то слишком много дел.
— Она просто любит поспать и ненавидит ранние подъемы, — говорю Дане и сама хочу в это верить.
— А еще ненавидит, когда кто-то слишком много говорит, — знакомый голос окатывает будто ушат холодной воды.
Этери Георгиевна стоит за углом уже в тренировочной одежде, сложив руки на груди.
— Женя прощена, потому что принесла мне кофе, а ты — в мой кабинет.
Даня идет по коридору, растирая лицо руками. Этери Георгиевна порывисто обнимает меня, сводя с ума терпким запахом духов и лета.
— Я рада тебя видеть, Жень.
— Я тоже, — прижимаюсь к ней так крепко, что слышу стук сердца. — Вы там сильно Даню не ругайте. Он хороший.
Этери Георгиевна отстраняется, и я ловлю в ее взгляде смешинки.
— Напою крепким черным чаем и приведу на тренировку. Там уже Розанов свою кружку допивает. Горе-товарищи по несчастью, любители ночных клубов. В общем, мальчишки, — прячет улыбку в ворот кофты. — Ты иди на тренировку и молчи, что я такая добрая. А то, как мне всех в страхе держать.
— Вы не злая, — улыбаюсь.
— А какая? — снова сцепливает руки на груди. — И смотри не ошибись.
— Справедливая.
Тренировка проходит в привычном режиме. Сергей Викторович помогает Саше и Ане с прыжками. Мы с Алиной скользим по катку, стараясь не столкнуться. По идее, мы должны чувствовать друг к другу соперничество, но Алина смотрит на меня с восхищением и говорит, что многому учится.
Это неизбежно для катка такого уровня как Хрустальный: всегда есть те, кто идет за тобой, с таким же желанием побеждать. Саша с Аней уже готовы прыгать четверные.
Когда это произойдет, фигурное катание больше не будет прежним.
— Алин, не спи, догоняй, — стучу ее по плечу и уезжаю.
Алина смеется и катит за мной, стараясь схватить за плечо. Никто из нас в этот момент просто не хочет думать о том, что принесет этот сезон и что останется потом от нас обеих.
— У тебя завтра выпускной? — спрашивает Алина, когда мы уже успокаиваемся.
— Да. Не верится.
— Быстрей бы и мой, — признается она.
Я смотрю в Алинины глаза и как можно серьезнее говорю:
— Не спеши вырастать, хорошо? Это не так радостно, как может казаться на первый взгляд.
Алина кивает, а я не знаю, зачем говорю ей все это. Ведь мне самой так хотелось быть взрослой, что я и не заметила, как стала такой, какой меня мечтала видеть мама.
Только сделало ли это меня счастливее? Ведь кукла, которую когда-то спрятала бабушка, была для меня самым важным сокровищем, пока я не нашла ее снова.
Дома надеваю на себя темно-синее платье в пол и закалываю волосы, а потом наношу макияж. Тот самый, идеальный, который мне показала Этери Георгиевна. Ведь это она научила меня краситься и рисовать совершенные стрелки.
Мама смотрит на меня с каким-то блеском в глазах, а я стараюсь сдержать себя. Мне кажется, что такое платье могло быть у Золушки на ее первом балу, поэтому кружусь перед зеркалом и смеюсь.
— Ты такая красивая, Жень, — говорит бабушка, а я обнимаю ее и беру в руки сумочку.
— Идем?
Мы спускаемся к машине, а меня все подмывает отправить фото Этери Георгиевне, но я держусь. Так эффект неожиданности будет сильнее.
Мне вручают диплом, говорят теплые слова, люди хлопают, улыбаются, плачут. Кажется, что это гораздо сильнее всех нас.
— Вы прощаетесь со школой. В добрый путь! Пусть это последнее лето детства запомнится навсегда.
Я сжимаю руки в кулаки. Больше всего в мире ненавижу прощаться, поэтому просто пропускаю эти пафосные речи мимо ушей. Холодными пальцами набираю сообщение:
"Вы же спасете меня от обязанности встречать рассвет с людьми, которых я почти не знаю?"
Я не говорю, что хочу этого больше всего в мире, а еще не признаюсь, что спланировала все на шоу.
Удобные вещи уже давно сложены в пакете.
"Если тебе это важно, то да"
"Тогда заберите меня через полтора часа"
Сердце бьется радостно и счастливо. Мне не грустно от того, что закончена церемония, что мама с бабушкой оставляют меня с одноклассниками, которых я почти не знаю. Этери Георгиевна совсем скоро приедет, и все это не будет иметь никакого значения.
Когда серый внедорожник останавливается у ворот, я бегу к нему в платье с пакетом наперевес.
— Ты похожа на принцессу, — смеется.
— И я в беде, спасите меня.
Мы уезжаем с территории школы, а я не могу перестать улыбаться.
— И куда ты хочешь? — Этери Георгиевна в темных очках выглядит как агент тайных спецслужб.
— Куда-нибудь за город, где видны звезды и самый лучший в мире рассвет.
Женщина за рулем сосредоточенно смотрит на дорогу. Солнце постепенно садится, а я снимаю с нее очки, прикасаясь пальцами к лицу. Я думаю при этом, почему Этери Георгиевна согласилась на всю эту авантюру, почему отвела Дишу к бабушке и везет теперь меня куда-то, где небо будет бездонным и светлым. Я не знаю ответа, но и не хочу его знать. За окном сейчас лето, которое проникает прямо через стекло закатным солнцем. Как сказали нам в школе, последнее лето моего детства. И от этого мне почему-то все-таки немного щемит в груди.
— Я люблю закаты, — вдруг произносит Этери Георгиевна.
— А я — рассветы. Они дают надежду.
Ловлю неясную усмешку в зеркале и улыбаюсь в ответ.
— Надежда есть во всем, Жень, даже в закатах. Ведь только наблюдая за тем, как садится солнце, мы все понимаем, что становимся сильнее темноты.
