Нежный лед

      Этери Георгиевна уверенно ведет машину, крепко сжимая руль, а я стараюсь не слишком пристально ее разглядывать, отвечая периодически в телефоне, но так и не задаю вопрос, куда же мы все-таки едем. Я верю женщине, которая может отвезти меня сейчас хоть на край света.       Когда-то в Новогорске мы с ребятами разговариваем вечером в комнате отдыха, а потом кто-то вспоминает про тест на доверие. Мол, надо стать спиной к людям, закрыть глаза и упасть назад, прямо им в руки.       Мы ловим друг друг по очереди, но, когда приходит моя, я не могу заставить себя опрокинуться назад.       — Медведева, ты что, нам не веришь? — шутит Полина, а я просто понимаю, что по-настоящему боюсь.       — Вот еще. Просто не хочу, — пожимаю плечами.       В этот момент меня спасает Даня, который идет по этажу и разгоняет всех спать.       — Жень, ты чего такая бледная? — спрашивает он.       — Ничего. Все нормально. Я всегда такая.       Даня не верит мне, но не задает больше вопросов. Я же не знаю, что рассказать ему. То, что мне страшно стоять спиной к другим и падать в пустоту? Или то, что я не верю, что меня могут поймать?       Но Этери Георгиевне я все-таки признаюсь. Она смотрит на меня без тени удивления и как можно серьезнее говорит, обхватив пальцами запястье:       — Женя, запомни, нет ничего страшного в том, что ты не хочешь падать с закрытыми глазами. Люди — это такие существа, которые могут убрать руки в самый важный момент. Не потому что они злые или плохие, а потому что в большинстве своем слабые и не стоят доверия.       Я смотрю тренеру прямо в глаза и молча киваю. Мне хочется думать, что она ошибается, и самые близкие люди всегда поймают тебя, но пока я не знаю, как возразить.       И поэтому молчу.       Мы останавливаемся на какой-то поляне возле лесной дороги, Этери Георгиевна, очевидно, часто бывает здесь, потому что хозяйским шагом идет к кострищу, оглядывает пространство, возвращается к машине.       — Жень, хватит стоять как статуя, выходи.       Я ступаю в траву, приподнимая платье, и вдыхаю свежий воздух.       — Чувствую себя принцессой Диснея, — улыбаюсь.       — Если ты сейчас начнешь петь, призывая в помощь лесных жителей, тогда можешь не переодеваться.       Я стараюсь удержать серьезное лицо, но не могу.       — Пение — не мой конек.       — Да. Твой конек — это конек, — шутит Этери Георгиевна. — Тебе помочь снять это великолепие?       Я киваю, поворачиваясь спиной. Чувствую холодные пальцы, нащупывающие молнию, а потом свободу в спине. Этери Георгиевна рефлекторно проводит ладонью по позвонкам, а потом отходит. Нащупываю мешок с одеждой, натягиваю на себя спортивные вещи, пряча тело под тканью.       Этери Георгиевна разжигает костер.       У нее получается с третьей спички.       В лесу темнеет стремительнее, но мне уже совсем не страшно. Отблески огня отражаются на таком знакомом лице, и я понимаю, что все это было продумано почти до мелочей. И место, и сама эта поездка, и этот день. А ведь я только словно в шутку обмолвилась об этом Дане.       — Даниил Маркович сдал, да? — слова срываются с языка.       Этери Георгиевна улыбается.       — Не сдал, а посоветовал, но мыслишь ты правильно, — она расстилает плед и идет в машину за чем-то еще. — Обижаешься?       Возвращается с корзиной для пикников. Я пожимаю плечами.       — А зачем мне обижаться? Мы же не клялись на крови, да и в целом все получилось так, как надо.       Этери Георгиевна достает шампуры и сосиски с хлебом.       — Это самая лучшая еда для пикника. Мы с семьей так в детстве делали. А еще картошку в углях запекали.       Я удивленно смотрю на нее, понимая, что таких пикников у меня никогда не было, как и не было большой семьи.       — Мне кажется, раньше людям нужно было меньше для счастья, — говорит Этери Георгиевна.       — Это хорошо? — спрашиваю, нанизывая сосиски на шампур.       — Так просто было... а хорошо или плохо, не знаю. Ведь главное не в том, сколько кому нужно, чтобы быть счастливым, а просто быть им.       Чувствую тепло от огня и слышу, как трещат дрова. Быть счастливым это вообще как? Находиться рядом с близкими людьми? Заниматься любимым делом? Жить в правильном месте? Ни о чем не жалеть? Счастье — это чувствовать себя живой? Настоящей? Честной? Влюбленной?       — А что мы будем делать, если сюда придут волки? — шучу я, чтобы не углубляться в размышления.       — Заставим их сделать парочку кружков разминки и отработать прыжки, — отвечает Этери Георгиевна. — Но, черт побери, Медведева, пока ты не сказала, я вообще не думала про диких животных тут.       Театрально развожу руками.       — Вот такая я. А вы, кстати, боитесь диких животных?       Этери Георгиевна принюхивается к сосиске на шампуре и скептически оглядывает ее подгоревший бок.       — В детстве как-то было проще, — бурчит она, а потом серьезно добавляет. — На самом деле, я змей боюсь.       — А я — бабочек, — произношу в ответ. — Только не смейтесь. Они ввергают меня в ужас, несмотря на свои яркие крылышки и все такое. Так что бабочки в животе для меня скорее название фильма ужасов.       Этери Георгиевна не смеется, а подсаживается ко мне ближе.       — Страхи — это то, что делает нас живыми, Жень. Неважно, что это: змеи, бабочки, пауки или замкнутые пространства. Все люди чего-то боятся, кроме тех, кто мертв. Им уже все равно.       Я понимаю, что сейчас между нами происходит как раз такой момент, который важнее многих других, когда не остается стен или недоговорок, когда можно спрашивать все, что угодно.       — А вы боитесь ее? Смерти... — не знаю, зачем говорю это сейчас, в этот летний день.       Этери Георгиевна обнимает меня и прикасается губами к виску.       — Больше боюсь не за себя, а за других... за Дишу, маму, близких... — она хочет продолжить, но я знаю, кто будет назван потом, и просто обнимаю крепче, чтобы не слышать.       Нас спасает телефон. Этери Георгиевна достает его из кармана и отстраняется.       — Да, Диш, на нашем месте... сейчас будем есть сосиски. Женя превратилась из принцессы в... тыкву, да. Хотя все еще нет двенадцати...       Я смотрю на то, как они разговаривают с улыбкой и кусаю обжаренный хлеб. Он кажется мне самой вкусной в мире вещью.       Мы сидим потом у костра довольно долго, смотрим, как искры улетают в небо звездочками, кутаемся в пледы и беседуем. Обо всем на свете: о сказках, городах, победах, разочаровании, дружбе, семье, надеждах, чудесах.       Я могла бы быть сейчас или дома, или с одноклассниками, но нахожусь в самом правильном месте с самым правильным человеком. Если где-то существует Судьба, я чувствую к ней благодарность, прикасаясь к красной ниточке на запястье. На секунду мне кажется, что она пульсирует в такт дыханию. И еще немного — мерцанию звезд.       Спать ложимся далеко за полночь, в машине с разложенными сиденьями, глядя на звезды через люк.       — Это почти как лежать под открытым небом, — говорю я.       — Угу.       — Словно звезды тоже нас видят.       — Угу.       — Они такие красивые.       — Угу.       — Я...       — Ты сейчас получишь укус, если будешь мешать мне засыпать, — тихий шепот прямо в ухо.       — Во мне столько эмоций, что я не могу заснуть... — оправдываюсь.       — Сможешь, — Этери Георгиевна обнимает меня крепко и закидывает ногу, придавливая к сиденью. — Исследования показали, что давление помогает быстрее заснуть. Не знаю, как кому, но на мне работает... и с тобой получится.       Я притворно дергаюсь, но потом устраиваюсь поудобнее, притягивая холодную руку к себе. Чуть подумав, прикасаюсь губами к тонким пальцам и грею их своим дыханием.       Этери Георгиевна была права. Сон приходит действительно быстро.       Наутро нас будят солнце и птицы.       — Мы проспали рассвет. Мы все проспали, — говорю я, потягиваясь и глядя на часы.       — Ну, и черт с ним, — бурчит Этери Георгиевна. — Зато выспались.       Я смеюсь, приглаживая ее растрепанные волосы.       — Вы похожи на нимфу из сказок...       — Ага. И счас спою всем лесным жителям.       Из открытого окна в машину проникает свежий воздух. Пахнет травами и хвоей.       — Нам уже пора, Жень.       Этери Георгиевна расчесывается и, увы, не поет, а я не хочу заплетать волосы и поэтому только подкрашиваю губы.       Мы действуем как слаженный механизм, словно одно целое, понимающее мысли друг друга. Складываем сиденья, собираем окончательно мусор, а потом горланим какие-то песни по дороге, покупаем на заправке кофе и пьем его, заедая шоколадом. Мне хочется, чтобы этот день длился вечно — но это невозможно.       — Жень, не торопись жить, хорошо? — говорит Этери Георгиевна, когда я делюсь с ней этой мыслью. — Люди так желают, чтобы что-то пришло быстрее, не замечая, сколько важных вещей проходят мимо. Они забывают, когда вот так в последний раз слушали птиц в лесу, грелись у огня, наслаждались кофе, ходили босиком.       Я смотрю в окно, замечая травяной холм впереди, заросший цветами, и вдруг прошу:       — Остановитесь... пожалуйста.       Этери Георгиевна не задает вопросов, а я наспех снимаю с себя кроссовки с носками и ступаю босыми ступнями в траву, щупаю ее пальцами и бегу наверх, ощущая под подошвой камни и стебельки растений.       С холма открывается вид на дорогу и лес, а еще до умопомрачения пахнет травами. Мне кажется, что это лето поет во мне и прорастает стеблями цветов до самого основания. И мне хочется кричать от счастья и каких-то оглушающих чувств внутри.       Этери Георгиевна поднимается ко мне медленно, с еле заметной улыбкой на лице.       — Я, конечно, не имела в виду ходить босиком прямо сейчас, но почему бы и нет.       Смотрю на нее тоже с улыбкой, а потом смеюсь в голос, запрокинув голову... как в детстве.       Женщина, которую я люблю, подходит ближе, протягивает вперед ладони и произносит:       — Давай.       Я закрываю глаза, поворачиваюсь к ней спиной... и падаю прямо в руки.