Нежный лед

      Когда привыкаешь к постоянным поездкам, то умеешь приспосабливаться ко всему. К тому, что неудобно спишь, не всегда успеваешь поесть, что чужие люди всегда находятся рядом.       Мне кажется, спортсмены вообще взрослеют гораздо быстрее других детей. И можно ли вообще назвать нас детьми, если мы иногда работаем больше взрослых?       Чемодан на шоу уже заполнен всеми необходимыми вещами. Я иду в Хрустальный с плеером в ушах, наслаждаясь музыкой к новому показательному номеру. Даня поставил мне его вчера, а сегодня нужно отработать детали и представить целиком для Этери Георгиевны. Она — наш последний критик и самый главный цензор. Мне кажется, что иногда Даню немного заносит с его идеями, но в этом весь он — такой же одержимый, как мы все.       Захожу тихонько в раздевалку. Там уже сидит Этери Георгиевна и о чем-то тихо беседует с Алиной. Мне кажется, что я спотыкаюсь об их смех.       Что происходит со мной внутри?       Что это за глупое чувство, которое словно выключает в комнате свет?       Ревность?       К Алине?       Это глупо, потому что все прекрасно знают, что в привычке Этери Георгиевны приходить в раздевалку перед тренировкой и разговаривать. Она словно успокаивает нас всех своим присутствием.       Что же изменилось теперь?       Я не могу понять, пока не вижу рядом с Алиной термокружку. Мы покупали две такие с Этери Георгиевной на соревнованиях пару лет назад. Моя стоит дома. Можно сказать, я ее берегу. А вот свою мой тренер подарила Алине.       Мысленно тут же поправляю себя:       "Не мой тренер, а наш"       На какое-то время становится проще. Этери Георгиевна улыбается, когда замечает, что я вхожу, кивает в знак приветствия.       Алина отпивает глоток чая и идёт на лёд. Мне кажется, что если Этери Георгиевна пойдет за ней, я не смогу сдвинуться с места. Но она остаётся, а я достаю коньки и надеваю их, не спеша, слушая такой любимый голос.       — У Алины знакомая кружка, — как бы между прочим произношу вслух.       — Да. Она свою разбить умудрилась. А эта такая красивая, что захотелось, чтобы ей пользовались и любили.       От этих слов мне сразу становится стыдно. Если вещи пылятся на полках, это не забота, это забвение. Так нельзя поступать с тем, что любишь.       Поэтому я тут же даю себе обещание найти вечером свою кружку и начать пить из нее чай.       Ведь те вещи, которые для тебя важны, должны приносить радость.       Этери Георгиевна наблюдает за тем, как я дошнуровываю второй конек, и проводит ладонью по волосам.       — Ну, пошли смотреть на твою Каренину.       Я вылетаю на лёд, словно кто-то распахнул мне крылья.       Даня показывает мне движения, отмечает акценты, говорит, куда смотреть. Этери Георгиевна внимательно наблюдает. Она замечает все необходимые детали и кусает губы, когда я делаю что-то не так.       — Жень, я тебе не верю. Ты не влюблена и не хочешь никого очаровать. Ты просто танцуешь на балу. А должна показать себя самой красивой из всех дам. Почему он должен хотя бы посмотреть на тебя? Тем более, по какой причине должен выбрать?       Я смотрю прямо в глаза тренеру и понимаю, что да, она, как обычно, права. Когда я танцую, то вижу перед собой абстрактного человека, даже без лица, к которому должна чувствовать безграничную сумасшедшую любовь. Но как можно любить того, кого ты никогда не встречал? Того, кого ты не знаешь?       Я смотрю внимательно на Этери Георгиевну, как она прячет ладони в длинных рукавах и ровно на пару секунд греет нос в вороте теплой кофты. Я не вижу, как она улыбается, но в глазах читаю все. В том числе веру в меня.       Киваю и прошу Даню снова поставить музыку. И тогда отключаюсь, кружусь на балу, пока не вижу перед собой человека, ради которого готова броситься в пропасть греха и порока, отказаться от всего, получить волны ненависти и презрения. Но любовь, которая зарождается во мне, того стоит. Я дышу ей, тянусь и верю, что это сделает меня живой и настоящей.       Когда музыка заканчивается и я рефлекторно пытаюсь закрыться от поезда рукой, на катке повисает тишина. Потом Этери Георгиевна словно отмирает.       — Теперь вы мне верите? — спрашиваю, приближаясь к ней и Дане.       Неясный кивок, и хриплый голос выдает ответ и без слов.       — Теперь верю.       Она обнимает себя руками и опирается на бортик, словно ищет хоть какую-то опору.       Даня тоже говорит:       — Мне даже на какое-то время стало страшно, что ты реально готова броситься под поезд.       Я улыбаюсь, делая глубокий вдох.       — Даже если и так, то Этери Георгиевна всегда сможет все остановить.       — Остановить тебя?       — Нет. Если ты любишь настолько сильно, то не видишь другого выхода. Но есть люди, которым под силу остановить даже поезд, чтобы не дать тебе упасть.       Даня улыбается мне в ответ и шутит:       — О да, Этери Георгиевна у нас может все, да?       Мы оба смотрим на главного тренера и я вдруг понимаю, что происходит нечто странное. В глазах Этери Георгиевны не видно решимости или хотя бы смеха. Там что-то, чего я не могу понять. Если бы это был кто-то другой, я бы сказала, что это... страх.       — Вы как дети, честное слово, — резко отвечает она. — Только не нужно поджигать избы и гнать коней, чтобы проверять.       Даня смеётся и отъезжает к Алине.       — Женя, — тихим голосом говорит мне Этери Георгиевна. — Запомни, ни одна любовь мира не стоит того, чтобы шагать на рельсы.       — Я знаю, не волнуйтесь, — понимаю, что должна так сказать.       Беру ее руку в свои ладони и пытаюсь согреть кончики пальцев. Этери Георгиевна на удивление не сопротивляется. Будто ей самой это нужно сейчас больше всех остальных слов.       Мы стоим так, по ощущениям, довольно долго, но на самом деле проходит не больше минуты. За это время страх в глазах Этери Георгиевны отступает.       Я направляюсь в раздевалку, понимая, что со всеми погружениями в роль не заметила, как неудобно приземлилась на ногу. Растираю ее и делаю глубокий вдох.       — Что-то случилось, Жень? — Этери Георгиевна догоняет меня в коридоре.       — Нет, все в порядке, — отвечаю, чтобы лишний раз не волновать ее. — Все хорошо.        В этот самый момент я верю самой себе, и боль отступает.       Вечером прихожу домой, понимая, что завтра нужно вылетать на шоу. Я достаю из шкафа кружку, о которой на самом деле забыла, но считала, что берегла. Провожу пальцами по гладкой поверхности, вспоминая, как мы взяли две по цене одной в магазине аэропорта.       Кладу кружку в чемодан, заменяя ей свою старую, которая уже не совсем хорошо держала тепло.       Мне хотелось бы, чтобы такой же сейчас пользовалась Этери Георгиевна, а не Алина, но я тут же отгоняю эту мысль. Красивые вещи нужно любить, а не прятать. Поэтому я наклеиваю на стенку кружки картинку с Сейлор Мун и Луной. Она сразу становится ещё более личной. Мне внутри тепло.       Делаю фото и отсылаю его Алине.       "Теперь мы их не перепутаем" — пишу.       В ответ получаю фото с кружкой, на которую наклеена картинка с акита-ину.       "Я то же самое подумала. Удачи тебе"       Сегодня понимаю, что у нас с Алиной гораздо больше общего, чем кажется.       "Спасибо"       Через какое-то время пишу следущее сообщение:       "Кто-то из-за любви готов шагнуть под поезд. Я же — сворачивать горы"       Мне кажется, что в этих двух фразах между строк читается признание, но я не могу иначе. Мне необходимо сказать все вслух, потому что перед глазами до сих пор Этери Георгиевна, которая не хочет думать про поезд... удерживающая саму себя руками и силой воли.       "Не нужно ничего сворачивать, Жень. Просто будь счастлива"       И я понимаю, что Толстой всё-таки был не прав. Каждый человек счастлив по-своему. И нет одного универсального рецепта для всех.       Потому что как иначе объяснить то, что от таких простых слов мне хочется сиять и становиться лучше.       Немного подумав, нахожу обезболивающий крем, выдавливаю его на ладонь, а сам тюбик кидаю в чемодан.       Привычным движением втираю мазь в кожу и глубоко дышу.       Нога уже почти не болит.       Но это на целое "почти" больше, чем допустимо.