Нежный лед

      С самого детства мы привыкаем к тому, что люди задают нам неудобные вопросы. Если ты более-менее публичен, эти вопросы становятся более личными и менее тактичными.       Сколько ты зарабатываешь?       Когда ты успеваешь отдыхать между тренировками?       Это правда, что тренеры бьют спортсменов?       Вы сидите на диетах из льда?       Не жалеешь, что у тебя не было детства?       Наверное, поэтому мы стараемся не подпускать к себе близко чужих людей, неспособных понять самое главное. Спортсмены — это тоже люди, а не роботы без чувств и эмоций. Нам бывает больно и страшно. Мы умеем радоваться и смеяться, но при этом не забываем о самом главном. Важнее всего — цели, которых нужно достигать каждый день.       "Ты же можешь позволить себе десерт? От одного пирожного ничего не будет"       Не будет, но и начинать тоже не стоит.       Иногда вопросы ставят в тупик даже меня, хотя я, кажется, уже ничему не удивляюсь.       "Это правда, что твой тренер унижает тебя и тягает по льду?"       Вспоминаю "Женю в кляре" с улыбкой. Это было очень давно, ещё в детстве. Потом Этери Георгиевна нашла другой способ — разговаривать. Ведь когда вырастаешь, начинают работать другие методы.       Иногда мне кажется, что ее слова имеют больше силы, чем любое действие. Проще получить подзатыльник, чем столкнуться с холодной стеной безразличия и коротким:"делай как хочешь"       Когда меня спрашивают о тонкостях тренировок, я просто говорю, что мы работаем. Не знаю, что ещё тут можно сказать.       Никто не подписывает кровью контракты уважать или слушаться кого-то, не клянется на Библии в верности катку и главному тренеру. Мы просто работаем нон-стоп, даже если не хочется и нет сил.       Сейчас сижу в самолёте и листаю фотографии в телефоне. Какие-то из них доступны широкой общественности, но большинство, конечно, навсегда остаются в личных контактах.       Раз. Этери Георгиевна с Тионой на лавочке возле дома. На Ти — яркий бант, а на Этери Георгиевне — капюшон и темные очки. Она похожа на героиню боевика или шпионку, которая подставляет лицо солнечному свету уходящего лета. Я делаю эту фотографию украдкой, пока меня не видят.       — Тутберидзе. Этери Тутберидзе, — пародирую Джеймса Бонда.       В стеклах очков вижу свое отражение и тоже натягиваю капюшон.       Два. Под пальцами — осенний день. Мы сидим в парке на земле. Этери Георгиевна прикрывает половину лица кленовым ярким листом. Я вижу только ее улыбку.       Три. Зима. Снег в светлых волосах кажется алмазной россыпью. Я не вижу лица, но силуэт в свете фонаря ещё больше похож на Снежную королеву.       Четыре. Этери Георгиевна спит. Плед почти упал на пол, в руках — какая-то мягкая игрушка. Вижу только хвост, похожий на медведя. Даже во сне Этери Георгиевна морщится от чего-то и выглядит при этом слишком незащищённой. Помню тот день как сейчас. Мне нужно было разбудить ее, но я не смогла. Так и сидела, стараясь не дышать.       — Я не сразу узнала Этери Георгиевну, — говорит Маша, которая сидит рядом и, очевидно, замечает фото в моем телефоне.       Рефлекторно хочу закрыть экран ладонью, чтобы она не смотрела, но понимаю, что это бесполезно и скорее вызовет лишние вопросы.       Пожимаю плечами.       — Она разная, — медленно откладываю телефон.       — Это точно, — соглашается Маша и шутит. — Совсем не похоже, что она строгая и вас там бьёт. Это ведь неправда?       Я хмурюсь. Эти шутки не всегда кажутся мне смешными. Да и вопросы, пожалуй, тоже не совсем тактичными.       — Не забудь ещё, что морит голодом, — смеюсь, но при этом понимаю, что как бы мы ни общались на шоу, все мы по итогу соперники на льду, поэтому рассказывать что-то более личное лучше не стоит.       Маша улыбается мне в ответ. Она кажется мне принцессой из детской сказки. С такой классической красотой и милой усмешкой, что я так и вижу ее в каком-нибудь шоу феей.       Переключаемся на новости, планы, желания, любимые фильмы. Мне хочется, чтобы в памяти у Маши не осталось и тени фотографий, которые она увидела. Слишком лично, и очень опрометчиво с моей стороны было зависнуть над ними в самолёте.       В снимках нет никакого компромата, но сейчас я впервые словно увидела их чужими глазами, отбросив свои чувства и отношения.       Да, Этери Георгиевна на этих фото совсем не такая, какой ее привыкли видеть остальные. Настоящая, живая, без тени холода во взгляде. Так она смотрит далеко не на всех. Скорее даже, почти ни на кого... Дишу, семью и... меня?       "Как дочь?", — проносится в голове.       В этот момент бесконтрольно вспоминаю, какие на вкус ее губы и чувствую, как краснею. Тогда во взгляде Этери Георгиевны не было ни намека на это надоевшее "как дочь". Там можно было прочитать многое: и ужас, и смущение, и удивление... И что-то ещё, что я до сих пор не могу расшифровать.       — Жень, с тобой все хорошо? — спрашивает Маша. — Ты покраснела.       Я качаю головой.       — Все нормально. Вспомнилось тут всякое, — растираю ладонями лицо.       — И как его зовут? — очередной неудобный вопрос.       — Не скажу, — перевожу все в шутку, в который раз за сегодня.       — С первой влюбленностью всегда так, — примирительно произносит Маша. — Все на лице написано. Береги это чувство. Говорят, с годами сложнее впустить кого-то в сердце.       На самом деле мы с Машей ровесницы, но почему-то кажется, что она гораздо более опытная в таких делах, да и более уверенная в себе.       — Буду беречь, — соглашаюсь.       Сама же сейчас все равно думаю про Этери Георгиевну. Уже не про прикосновения или ее слова, а скорее про то, чего она не говорит. Или в чем никогда не признается. Ведь если взрослым с каждым годом все сложнее чувствовать, то что делать с человеком, который всегда держит свои эмоции под контролем, которого считают вообще неспособным на проявления близости, скрывающего тепло за плотной стеной отчуждения и холода?       Может, мой план не имеет смысла?.. Ведь с чего я вообще взяла, что Этери Георгиевна способна сейчас хоть кого-то полюбить и подпустить ближе?       Тем более — меня?       Особенно меня.       Пилот объявляет о необходимости пристегнуть ремни, и его голос почти отрезвляет, возвращая в реальность. Сейчас чувствую себя как никогда глупо. Наверное, если бы я могла поделиться с кем-нибудь этими мыслями, стало бы проще.       Обычно тебе дают советы, что нужно ждать и бороться за свою любовь. Что нельзя ставить ни на чём крест. Но несмотря на то, что ноябрь приближается, что ночнушка уже давно спрятана на нижнюю полку шкафа, мне кажется, что я абсолютно не знаю, что делаю и зачем.       Чего, собственно говоря, я хочу добиться?       — Не бойся, все будет хорошо, — Маша наклоняется ближе.       Я же вздрагиваю, пытаясь понять, откуда она знает, что в мыслях мне действительно страшно, а потом осознаю: это про посадку самолёта. Киваю в ответ и смотрю в окно.       Бояться — глупо. Ведь есть вещи сильнее, чем страх, даже если иногда — парадоксально — они пугают тебя сильнее всего на свете.       Шоу хороши как раз тем, что на них ты отключаешься от привычных забот и общаешься с новыми людьми. В большинстве своем эти люди гораздо старше и опытнее тебя. На многих шоу я реально бываю самой младшей из всех. Наверное, поэтому меня постоянно все оберегают.       На Востоке вообще очень почтительно относятся к личному пространству и прикосновениям — это с одной стороны. А с другой — во время гастролей люди все равно становятся ближе и разговаривают на многие личные темы.       У меня постоянно спрашивают, почему я выбрала Анну Каренину для своего показательного номера, неужели эта героиня мне близка?       Может ли быть близка подростку женщина, которой было скучно и хотелось любви? Которая бросила все ради человека, встреченного случайно? Вряд ли.       Но чувство, когда твое сердце тебе не принадлежит, когда хочется отдать все ради того, чтобы почувствовать себя живой и любимой... Это делает нас всех немного похожими на Анну, но я никогда так не отвечаю.       — Мы же русские, — улыбаюсь. — Это наша литература, которую знают многие. К тому же, есть фильм с Кирой Найтли. А я иногда на нее похожа.       Не вдаюсь в подробности школьной программы или своих чувств, потому что до конца сама не понимаю, почему этот образ хочется показывать другим. Словно доказываю сама себе, что и такой сюжет мне под силу.       В фигурно-катательных программах часто кто-то умирает или борется с собой. Люди любят драмы и узнаваемый образ. Ведь кому не хочется посмотреть историю про бал, любовь.. и даже смерть.       Иногда гудок поезда мне снится.       Как и Этери Георгиевна.       Я часто вижу ее во снах во время отъездов в последнее время. Открываю глаза с ощущением, что горю, и хочу выплеснуть наружу этот огонь.       В ночь после первого шоу, когда мир увидел нашу Анну Каренину, просыпаюсь от собственного стона. Внутри так жарко, что через кожу, кажется, проходят разряды тока. Закусываю губу и сжимаю плотнее ноги, понимая, что еле сдерживаю дрожь.       Такие пробуждения уже не новость, но каждый раз внутри словно ничего не остается. Я думаю о том, что ничего не знаю о сексе, несмотря на то, что об этом вокруг постоянно говорят. Тем более, мне ничего не известно о сексе с женщиной.       В такие моменты в очередной раз реальность отрезвляет и возвращает меня к началу неудобных и слишком личных вопросов.       Что делать дальше?       В одну из таких ночей я пытаюсь найти ответ в интернете, читая статьи и книги про секс. Это не помогает. Многое написано так, будто автор хочет навсегда отвратить людей от занятий сексом, а не чему-то научить.       Однажды во время вечерних разговоров я спрашиваю Симу, что она думает про секс, но она, как обычно, отшучивается.       Мама, как бы между прочим, дает совет хорошенько подумать и помнить о защите. Но и это совсем не то, что мне хочется услышать.       Кажется, что никто в целом мире так и не может дать мне правильный ответ, пока в отеле после шоу он не приходит ко мне сам.       Ты никогда не поймешь, когда слишком рано или слишком поздно, как правильно, а как — нет, потому что нет одного верного рецепта. Потому что ты можешь прочитать сотни советов, как заниматься сексом и доставлять удовольствие себе и партнеру, можешь даже преуспеть в этом, но никто и никогда не научит тебя, как заниматься любовью.       Это то, что можно лишь почувствовать самому и выпустить в мир, чтобы не сгореть.       Оно не требует ни страданий, ни страха, лишь доверия и заботы.       И это именно то, что я готова сейчас отдавать, не ожидая жертв и сомнений.