Нежный лед

      Первое соревнование сезона — всегда волнительный опыт. Ты готовишься показать себя перед другими. Кто-то ждёт, что ты станешь сильнее, кто-то, наоборот, этого опасается. Я же мечтаю о том моменте, когда эйфория турнира проникнет под кожу и даст возможность снова быть собой.       Этери Георгиевна постоянно говорит, что воспринимать олимпийский сезон как что-то сверхординарное — ошибка. Это точно такой же момент спортивной карьеры, как и многие другие.       На самом деле, мне кажется, что это не так. Олимпиада — это то, о чем каждый спортсмен мечтает с самого детства. Ты представляешь, как стоишь на первой ступеньке и понимаешь, что выше забираться уже некуда, что это то место, куда ты шел годами. А рядом — тренер, который был с тобой в самые сложные и радостные моменты.       Мне хочется пройти этот путь до конца с Этери Георгиевной, стать ее олимпийской чемпионкой. Той, кого она воспитала такой с самого детства.       Я помню, как смотрела на выступление Юли ещё в Сочи, как потом совсем иначе наблюдала за ней на катке. Золотая олимпийская медаль... хоть и в команде. Но тяжесть этой награды на самом деле известна лишь немногим.       Изменилось бы что-то, получи тогда Юля золото и в личном зачёте, стало бы это потом таким стимулом для меня? Мне всегда хотелось быть во всем первой, лишь потом двукратной, но вначале обязательно первой.       — Моральный лидер, — говорит Этери Георгиевна. — Для тебя нет второго места.       Я улыбаюсь, не собираясь спорить. Второе место, конечно, есть, но мне нужно другое. И если спортсмен говорит обратное, он врет. Все хотят стоять на верхней ступеньке, все любят золото больше серебра или бронзы. Вопрос остаётся лишь в том, как ты признаешь свое поражение. Хочешь ли работать, чтобы стать лучше или ищешь причины во всех, кроме себя самого. Осознаешь, что сделал все возможное, но кто-то был сильнее, или же пытаешься оправдаться за счёт другого.       Это не страшно — стать вторым. Страшнее, если тебя станет это устраивать, если вместо работы над собой ты найдешь тысячи причин, почему кому-то повезло больше, чем тебе. Будь то талант, правильное место рождения или родители.       Говорить про Судьбу любят те, кто не знает, что ещё сказать. Но я понимаю: если кто-то победит меня, это случится из-за того, что он был сильнее и работал больше, поэтому и я не имею права останавливаться.       Ведь лед — это зеркало, он всегда отражает того, кто стоит на нем, без прикрас. Любое сомнение приводит к падению, любая слабость — к боли, каждая ложь — к разрушению.       Поэтому, когда я выхожу катать Январские звезды, они меня убивают.       Я не чувствую эту программу и не могу заставить себя услышать то, что от меня хотят. Это всегда было моей сильной стороной, как говорили тренеры — рассказывать истории. Словно ты смотришь фильм или читаешь книгу. Сейчас зрители могут увидеть только рассказ о том, как спортсменка мучается на льду. В голове элемент за элементом, руки, ноги, взгляд. Ни на минуту я не отпускаю себя, выкатывая эту программу из последних сил. Она делает меня уязвимой. Уничтожает, заставляет почувствовать себя чужой своему телу. Это не я.       Из зеркала на меня смотрит Женя Медведева в красивом платье, но глубже есть только страх, что это все зря.       Новый, важный олимпийский сезон... я в программе, которая кажется не только слабее, но и напрочь разрушающей все, что определяло меня собой.       После очередного падения на последней тренировке перед отлетом в Братиславу стучу кулаком по льду. Нога предательски ноет, но даже это не кажется таким важным. Я не хочу, чтобы кто-то видел мою слабость, и быстро поднимаюсь, отряхивая ладони. На меня смотрит только Даня, но не говорит ни слова.       Этери Георгиевна в этот момент наблюдает за Алиной, которая становится в начальную позу своей произвольной программы.       От музыки Дон Кихота меня почти тошнит.       В самолете по дороге в Братиславу хочу отключиться и слушать музыку.       — Жень, что с тобой происходит? — Этери Георгиевна летит со мной рядом и не дает мне взять наушник.       — Все хорошо, — привычно отвечаю, стараясь не моргать.       — Врешь, — цепкие пальцы не отдают мне провод. — Я всегда вижу, когда ты врешь.       Мое сердце немного вздрагивает.       — Ты сама не своя последнее время. И постоянно твердишь, что все хорошо, — Этери Георгиевна непреклонна. — Что тебя мучает?       Я откидываюсь на спинку кресла. Мне никуда не деться от своего тренера в таком замкнутом пространстве как самолет. Мы летим высоко над землей, даже дорога к кабинке туалета перекрыта ее длинными ногами. Похоже, Этери Георгиевна думает о том же самом, поэтому смотрит на меня, не мигая.       — Мне не нравится произвольная программа, — выдыхаю я в ожидании нотаций о том, что иногда нужно делать то, что не хочешь, во имя результата, но Этери Георгиевна молча слушает. — Мне кажется, что там я чужая, что я не могу выразить то, что надо, и мне страшно.       Тонкие пальцы отпускают мои наушники и перемещаются на запястье.       — Я не могу заставить тебя чувствовать иначе, но сейчас мы летим на турнир, где ты можешь дать шанс и себе, и этой истории. Если ничего не изменится, будем думать, что можно сделать, — голос спокоен и сух, но мне и не нужны другие слова.       Я озвучила свое желание и свои страхи. Теперь осталось или побороть их, или сдаться.       — Жень, — пальцы нежно поглаживают запястье и немного цепляют ладонь. — Ты же помнишь, что можешь рассказать мне все? Нет нужды бороться с монстрами внутри себя в одиночку.       — А как вы боретесь со своими? — перехватываю своей второй рукой холодные пальцы.       Этери Георгиевна улыбается.       — Никак. Я становлюсь еще большим монстром, которого боятся чудовища поменьше.       Мимо проходит бортпроводница, предлагая напитки, и мы отпускаем руки, понимая, что это лишнее.       — Такие истории оставьте для желтой прессы, а я абсолютно серьезно.       Этери Георгиевна пожимает плечами.       — Мне кажется, что этой борьбе нет конца, Жень, и не всегда ты побеждаешь. Тогда и совершаешь поступки, за которые потом стыдно, говоришь слова, которые не стоит произносить вслух, обижаешь людей, которые не заслужили зла...       — Вы сожалеете потом об этом? — мы так давно не говорили о личном, что вопросы сами рвутся с губ.       — Стараюсь не сожалеть.       Короткую программу я катаю с удовольствием. Мне интересна история про рождение и становление человеческой души, про выбор и возрождение. Сама не замечаю, как Шопен раскрывает внутри что-то, о чем я давно забыла. Мне так легко, что я почти плачу внутри от эмоций, переполняющих сердце. Когда я делаю последний вздох на льду, то понимаю, что живу.       В КиКе мы сидим так близко, что мне даже не нужно напрягать голос, чтобы говорить.       Шепот на грани неслышных звуков.       — Ты смогла.       — Да.       — Вы поверили мне.       — Да.       И это меня воскрешает.       Мы сидим в номере после выступления и занимаемся своими делами. Мне не хватало таких поездок, только вдвоем. Протягиваю руки вперед, чтобы намазать крем. Тюбик касается кожи, а холодный палец кончика носа.       — Ай, — перехватываю руку. — Зачем?       Этери Георгиевна смеется.       — За шкафом...       — Пф... какой детский ответ, — и получаю по плечу подушкой. — Это нечестно! — Хватаю вторую подушку и кидаюсь в бой.       — Тебе не победить, Женька. Я выше...       — Посмотрим! — отважно кричу я. — Мой девиз: дерись или умри!       — Ай, — громкий смех. — Камикадзе ты...       — Хорошо хоть не гейша, — бурчу, приглаживая волосы. — Может, ничья?       Этери Георгиевна улыбается и протягивает мне мизинец. Так мы всегда мирились в детстве, если притворно спорили. Моя рука рефлекторно тянется в ответ.       — Мирись-мирись и больше не дерись...       Мне не хочется ни спорить, ни выигрывать.       В этой единственной ситуации я согласна на ничью.       После произвольной программы чувствую себя опустошенной. Этери Георгиевна прикасается к моим щекам с обеих сторон мягкими игрушками, словно это она сама целует меня. Но это не дает сил, а просто пробуждает желание, чтобы все закончилось.       Январские звезды все так же уничтожают во мне уверенность, и больше всего на свете сейчас хочется стянуть с волос заколку. Я не показываю то, что внутри, никому. Хотя наших фигуристов на турнире много, мне нужно держать лицо. Катя постоянно рядом, Лена поздравляет, Миша с Сережей тоже выглядят счастливыми.       Я же внутри сгораю, но выдавливаю улыбки под каждый щелчок фотокамер.       После награждения иду в номер одна, стараясь отрешиться от шума, звоню маме, дежурно говорю, что все хорошо, привычно намазывая ногу мазью.       Этери Георгиевна приходит ко мне сама, садится на край кровати, перекатывает в руках апельсин из победной корзинки.       — Я не могу выступать с этой программой, — выдыхаю. — Я просто не могу.       Этери Георгиевна впивается ногтями в оранжевую кожицу, оставляя в комнате пьянящий цитрусовый запах.       — Хорошо, — чистит дольки, кладет одну на язык, зажмуриваясь. — Скатаем Каренину, если хочешь.       Выкидывает кожуру в урну.       — У тебя пахнет лекарством. Что-то случилось?       — Нет. Все хорошо, — говорить об этом сейчас кажется лишним.       Протягивает вторую дольку апельсина, которую я беру губами, стараясь не дрожать. Мне кажется, что это все сон, хотя я знаю, что за этими простыми словами для нас обеих скрывается очень большая борьба.       Новая постановка, объяснения с Ильей, костюм... но мне почему-то радостно.       Словно, когда я отказалась от Январских звезд, мне стало легче дышать.       Дома в спешном порядке Даня уже немного переделывает мне программу. Когда мы возвращаемся, основное почти готово. Этери Георгиевна, очевидно, сообщила ему новости еще в Братиславе.       Первый раз на публике мы готовы показать наше творение на Джапан Оупен. Там же за команду Европы со мной выступает Алина. Это первый раз, когда мы соревнуемся вместе, хоть и не против друг друга.       Этери Георгиевна летит вместе с нами, и я чувствую ее поддержку даже без слов. В плеере всегда музыка из фильма про Анну Каренину, я проникаю в нее и чувствую каждой клеточкой тела.       Когда выхожу на лед, то больше ничего не остается важным. Потому что там весь мир видит эту борьбу и отчаянное желание любить вопреки здравому смыслу. Когда поезд приближается, я закрываюсь рукой, ощущая при этом счастье.       Словно я вернулась.       Будто бы до этого спала, а сейчас, в конце концов, пробудилась.       По баллам я оказываюсь выше Алины, и это тоже не может не радовать, как бы хорошо мы ни относились друг к другу.       Алина улыбается так открыто, что я приобнимаю ее за плечи на фотографии. Мы подходим к Этери Георгиевне и показываем победные медали.       — Ты счастлива? — спрашивает она.       Я киваю.       — Да. Ведь для меня это было сродни "выбери Каренину или умри", — пытаюсь шутить.       Алина ловит последние фразы и вдруг произносит.       — А должно было стать наоборот: выбери Каренину и умри.       Я смотрю ей прямо в глаза, пока Алина с детской непосредственностью не объясняет:       — Анна же выбрала броситься под поезд и погибнуть. Так же, как и мой черный лебедь.       В этот момент осознаю, насколько она права и почему понимает меня, как никто другой.       Но в то же время в глубине души я надеюсь, что никому из нас в конце концов все-таки не придется умирать на этой Олимпиаде.