Нежный лед

      Когда ты становишься публичным, то учишься молчать. Этот навык приобретается годами после того, как твои слова искажаются, а потом используются против тебя самой. Мы тренируем молчание и улыбки. Минимум слов, больше дела. Каждый раз стараясь не сказать ничего лишнего или двусмысленного.       Иногда мне кажется, что я не умею говорить.       Но есть вещи, которые нельзя замалчивать, нельзя загонять глубже в себя. Иначе рано или поздно все прорывается.       С началом сезона я переношу свои чувства на второй план и стараюсь не думать о том, что происходит внутри. Сейчас есть вещи более важные, но то, что я привыкаю скрывать эмоции, работает не только на мои тайные желания. Я привыкаю прятать все.       Страхи.       Сомнения.       Боль.       Мы балансируем на грани между "рассказать все" и "не говорить ничего". В последнее время я почему-то всегда выбираю последнее.       Молчу.       Наблюдаю.       Даже когда боль выходит за грань дозволенной.       Несколько лет я была одной взрослой спортсменкой в группе и уже отвыкла от того, что нужно делить время и внимание с кем-то.       Алина ворвалась в этот сезон ожидаемо, но почему-то внутренне неожиданно. Словно до этого находилась за стеклом, а теперь оно внезапно исчезло.       Она приходит на тренировки сосредоточенная и упрямая, как воин перед важным сражением. И прыгает, оттачивая свою идеальную программу, работает как сто мужиков, с таким остервенением, что мне иногда самой становится страшно. В ее глазах не остаётся ничего от доброй нежной Алины, когда она становится в начальную позу. Лёд плавится, когда она раз за разом вбивает коньком прыжки. И все во второй части.       Тогда, когда я уже почти не могу дышать.       Когда музыка заканчивается, Алина улыбается, но Этери Георгиевна заставляет ее переделывать, словно чего-то не хватает. С каждым новым прогоном Алина становится сильнее, чем была.       После тренировки прячет коньки, трет щеки, смеша всех в раздевалке, а потом делится красными яблоками. Откуда у нее их столько?       — Ты скупила весь овощной склад? — шучу.       — Я просто люблю яблоки, — протягивает и мне.       Кусаю, ощущая сладость сока и тепло на кожуре от алининой руки. Мы обе знаем, кто ещё любит яблоки больше других фруктов, но так и не признаемся, что переняли эту привычку незаметно, словно впитали и присвоили себе.       И это ещё одна вещь, которая нас объединяет.       Для Карениной мы шьем новое платье. Старое я оставляю себе для показательных, оно все ещё нравится мне слишком сильно, чтобы забыть. Саму же программу договариваемся пока отложить. На будущее. Возможно, потом она станет мне более родной.       — И какой цвет будет у платья? — растираю ноги руками после заминки.       — У Карениной было чёрное, — Этери Георгиевна отвлекается от записей. — Ты против?       Качаю головой, вспоминая фильм, а потом открываю телефон.       "Анна была не в лиловом, как того непременно хотела Кити, но в черном, низко срезанном бархатном платье, открывавшем ее точеные, как старой слоновой кости, полные плечи и грудь и округлые руки с тонкою крошечною кистью. Все платье было обшито венецианским гипюром. На голове у нее, в черных волосах, своих без примеси, была маленькая гирлянда анютиных глазок и такая же на черной ленте пояса между белыми кружевами. Прическа ее была незаметна. Заметны были только, украшая ее, эти своевольные короткие колечки курчавых волос, всегда выбивавшиеся на затылке и висках. На точеной крепкой шее была нитка жемчугу."       Когда спустя время я надеваю на себя чёрное платье, не хватает только гирлянды анютиных глазок. Этери Георгиевна проводит пальцами по волосам. Через пару дней у нас первый мой этап Гран-при в Москве. Алина на своих двух уже победила, отобралась в финал. Мои ещё впереди, поэтому расслабляться некогда.       — Какая же ты взрослая уже, Жень, — говорит Этери Георгиевна. — Особенно в этом платье.       Я пожимаю плечами. Мне скоро восемнадцать. Многие ждут от этой даты чего-то важного, но мне кажется, что на самом деле это все в голове. Я уже давно чувствую то, что делает меня взрослой, но не могу сказать об этом, пока не стану совершеннолетней. Решила так, конечно, для себя. Иногда проще установить себе барьеры, чтобы не задохнуться. Ведь на самом деле стены — это не только защита от внешней опасности, но и то, что сдерживает внутренне пламя, не давая ему уничтожить привычный мир.        Смотрю в зеркало, распрямляя волосы по плечам.       — Я уже давно взрослая, — тихо отвечаю. — Но сейчас это особенно видно, да.       Мы не развиваем тему дальше. Некогда. Да и не время. Скоро мы покажем доработанную Каренину более требовательному зрителю, и это меня радует. К тому же этап обещает быть интересным. Приедут и Юдзуру, и Миша — те два человека, с которыми в последнее время мы общаемся чаще, чем с остальными. Иногда мне кажется, что они единственные, кто понимают меня до конца.       Но даже им я не могу рассказать самого главного.       Наступит ли вообще когда-нибудь момент, который освободит меня от этой тайны, разрушающей невысказанным словами? Смогу ли произнести самое важное, не испугавшись потерять все? Или для этого нужно оказаться в ситуации, когда больше нечего терять? Кинуться в пропасть с головой, понимая, что хуже уже не будет? Неужели, не достигнув отчаянья, шанса освободиться у меня нет?       — Ты хочешь превратиться в статую?       Чувствую, как оцепление уходит из тела.       — Задумалась, — улыбаюсь. — Из меня вышла бы плохая статуя.       Этери Георгиевна усмехается в ответ.       — Зато неплохая фигуристка.       А потом я не могу больше молчать, потому что нога беспокоит все сильнее, не давая входить в форму. И однажды на тренировке я сдаюсь и на шутку про Женю в кляре предельно серьезно отвечаю:       — Нога болит.       Этери Георгиевна бледнеет. Она знает, что если я признаю боль, значит это серьезно.       Я никогда не делаю так ради жалости или лени. Она не показывает свои эмоции, а просто прерывает для меня тренировку и отправляет к врачу.       Предварительный диагноз — трещина. А мне кажется, что это треснула не моя кость, а моя мечта.       Мы долго совещаемся с мамой и тренерским штабом, принимая решение не пропускать Гран-При, но беречь себя по мере сил, занимаясь лечением параллельно.       На удивление, после рассказа этой тайны мне становится морально легче.       Физически, в принципе, тоже, ведь от врачей, кроме советов, я получаю и обезболивающее.       В серебряной холодной упаковке.       На этап в Москве мы идем осторожно и под присмотром врачей. И это дает мне уверенность.       После короткой программы я первая, но больше всего волнуюсь за произвольную. Когда этап в Москве, это всегда сложнее. Приходит бабушка, и я не могу ее подвести. Так же как и своих болельщиков. Никто из них не знает, каких трудов мне стоит выходить на лед. Но в спорте не бывает других побед. Так, по крайней мере, мне кажется в этот момент.       А ещё мы общаемся с ребятами и идём вместе на суши. Юдзуру смеётся, рассказывая мне о Брайане.       — Какой он? — спрашиваю.       — Добрый? А Этери-сенсей какая?       Я задумываюсь и понимаю, что краснею.       — Она — лучший тренер в мире.       Всей правды я не могу сказать никому, даже близким друзьям.       Всей правды, кажется, не знаю даже я сама.       Во время выступления на произвольной падаю на прыжке. Это обескураживает, но я не привыкла падать на соревнованиях. Лёд больно впивается в кожу, а нога, которая подвела, пронзается резкой болью.       Встаю и докатываю свою историю, представляя, как подпрыгивает за бортиком Этери Георгиевна. Если подумать, все не так страшно, ведь упасть под поезд тоже нужно успеть. Такие мысли вызывают улыбку и после окончания музыки первым делом я смеюсь, разводя руками.       Этери Георгиевна у бортика улыбается, но в глазах вижу беспокойство:       — Все в порядке, — говорю одними губами. — Слишком разогналась.       Мы сидим в КиКе очень близко и почти не вмещается на скамейку, где ещё примостился Даня с громадным медведем.       Первая.       Безоговорочно.       Несмотря на падение.       Этери Георгиевна улыбается и машет в камеру. Даня тоже выглядит довольным, ведь его программа понравилась многим.       Впервые с момента начала сезона я чувствую, что все на своих местах.       О боли в ноге говорить не хочется. Словно обиженно, она отступает, притупленная адреналином и обезболивающим.       На репетиции Гала-концерта Этери Георгиевна никогда не ходит. Даня работает там за двоих, пьет кофе, стараясь скрыть усталость. Ему все ещё интересен процесс общих постановок, поэтому он тут.       Юдзуру дурачится, а я смеюсь, понимая, что сегодня здесь нет никого сильнее нас обоих.       После выступлений мы обматываем друг друга золотыми ленточками и делаем множество совместных фото с ним и Мишей. На мне платье из старой программы, но оно не вызывает никаких плохих эмоций. Может быть, действительно этот сезон не отличается ничем от предыдущих? Может быть, и сейчас я просто готова побеждать и делать свою работу? Может быть, не стоит накручивать себя, и просто быть счастливой?       Юдзуру повязывает мне на руку золотую ленточку. Как раз рядом с красной, судьбоносной. Они сияют в свете софитов и на пару секунд становятся похожими на платье Китри. И это словно холодит меня изнутри.       Ведь всё-таки золото больше подходит к красному, чем черному.       Между этапами я еду в Германию в клинику, чтобы уточнить диагноз. Трещину в кости подтверждают, как и уточняют протокол лечения, который нужно соблюдать. Мы все немного выдыхаем, несмотря на это непредвиденное обстоятельство. Словно уже знаем, что делать, и поэтому доверяем Судьбе.       В тот момент у меня даже не возникает мысли сомневаться.       Мне кажется, я смогу справиться с любой проблемой и победить все.       Следующий этап Гран-при у нас в Осаке. Мы летим туда с Полиной, набирая постепенно форму. Для Полины это было сложное межсезонье, в котором она хотела все бросить, но сейчас сидит рядом и готова к борьбе. Мы все готовы делать что-то, что от нас ждут.       — Женя, тебе нужно быть осторожнее,— у Этери Георгиевны в руках телефон с открытой вкладкой.       Там мои фотографии с Юдзуру после Гала-концерта.       — Фанаты Ханю могут не простить тебе такой близости с их кумиром.       Я пожимаю плечами.       — Подумаешь, какой уж тут близости... мы... — и тут же ловлю в глазах Этери Георгиевны что-то, чего раньше не замечала, поэтому говорю совсем другое, чем хотела сказать до этого. — Мы стали ближе только недавно... и это наша личная жизнь.       Смотрю не мигая, изучая лицо. Уголки губ немного дрожат, но потом возвращаются на свои места.       — Вот поэтому и будь осторожна. Любая близость требует тишины и тайны, если ты хочешь сохранить ее для себя. А фанаты иногда не знают границ, не понимая, что не имеют никакого права указывать тебе, как жить.       — У Юдзу большой отряд, ага, — вспоминаю, сколько Винни-Пухов обычно кидают ему на лёд.       У меня самой есть один из его подарков, но только сейчас я думаю об обратной стороне этой популярности, надеясь, что меня это не коснется.       — А как вообще с этим справляться?       Этери Георгиевна пожимает плечами.       — Я так до конца и не поняла, Жень. Наверное, всегда помнить о своем статусе и надеяться, что разумное в людях победит. А ещё никогда не позволять лишнего, которое может испортить твою репутацию.       — А если лишнее — это любовь? — срывается непроизвольно, потому что сердце бьётся слишком громко, когда я смотрю на ее губы.       Этери Георгиевна смущается.       — По идее, любовь не может быть лишней, Жень...       Мне хочется задать ещё столько вопросов, пока мы открываемся друг другу: что, если любовь может уничтожить все? Что, если ты любишь того, кого не имеешь права любить?       Но Даня входит в кабинет с коробками еды, а Этери Георгиевна тут же закрывается и переключается на работу.       — Завтра встречаемся в аэропорту, — кивает она мне и тут же советует что-то Дане, словно и не было до этого настолько личных слов.       В такие моменты мне думается: проблема не в том, что, как многим кажется, Этери Георгиевна одна, потому что не умеет никого любить.       Ей просто некогда это делать.       К короткой программе мы готовимся долго. Этери Георгиевна наклеивает мне на ноги тейпы, фиксирует мышцы, следит за нужной долей обезболивающих и витаминов. Когда она прикасается к коже своими холодными пальцами, мне почти не больно.       По итогам дня я первая.       Программа кажется мне идеальной и невесомой.       Только в номере я позволяю себе залезть в душ и простоять там полчаса, стараясь согреться.       А вот на произвольную сил уже не хватает. Я держусь, но нога подводит в первый раз.       Падение. Встаю слишком быстро и пытаюсь догнать музыку, которая несет меня за собой. Каскад тоже смазываю в приземлении, чувствуя, как страх примешивается к боли, когда тело до конца не слушается. Откатываю остальные движения на каких-то скрытых внутренних резервах, погружаясь в историю.       Да, Каренина молода, беспечна и влюблена. А еще отчаянна и, похоже, немного проклята, ведь не в силах остановить этот судьбоносный поезд ни силой мысли, ни, тем более, рукой. И что самое парадоксальное — я не имею право под него не прыгнуть... в своем черном платье, которое как никогда кажется траурным.       После проката сижу в КиКе, кусая губы, пока не видит камера, показывая пальцем на ногу. Этери Георгиевна понимает все без слов и первым делом, избавившись от ненужных глаз, мы идем к врачу.       Боль притупляется, я стою на награждении, улыбаясь Полине на втором месте. Никто не знает, чего мне стоила эта медаль, а стеклянный кубок кажется как никогда тяжелым.       Мы возвращаемся в Москву с затаенной верой, что все не стало хуже, но внутренне я понимаю, что долго обманывать себя у меня не получится.       В светлом кабинете врачей, сидя на кушетке, чувствую мамину руку у себя на плече и какие-то сухие оглушающие слова:       — Стрессовый перелом. В двух местах. Нужен гипс.       Я не могу до конца осознать смысл сказанного, мама задает вопросы, Этери Георгиевна что-то уточняет, я же просто молчу. Мне кажется, что весь мир кружится и никак не может остановиться. И я падаю вместе с ним, не в силах зацепиться ни за что вокруг.       Все становится невесомым и хрупким, тает под мои пальцами. Даже мамина рука не может вернуть ощущение реальности.       Перелом.       В Олимпийский сезон.       Гипс.       Среди всего этого хаоса я ищу что-то стабильное и цепляюсь глазами за взгляд Этери Георгиевны. Она стоит нерушимо, словно скала среди бури... и волны вокруг нее отступают.       — Мы сделаем все, чтобы вернуться в строй, — этот голос способен убедить любого, и я ему верю.       Киваю, фиксирую это спокойствие в себе и еле слышно выдыхаю.       Все должно быть хорошо.       На лице Этери Георгиевны нет ни одной другой эмоции, кроме уверенности и желания действовать, вот только когда она выходит в коридор, я замечаю побелевшие костяшки пальцев и следы от ногтей на бледных ладонях.