Нежный лед

      Осознание серьезности травмы приходит ко мне постепенно. Я вижу во сне, как тренируюсь к Олимпиаде, но утром просыпаюсь — и реальность обрушивается, постепенно накрывая отчаяньем.       Мы врем всем. Говорим, что это несерьёзно, что мы ещё успеем к финалу Гран-при, но на самом деле каждый из нас понимает, что надежды нет. В лучшем случае, я восстановлюсь к Чемпионату Европы. Все соревнования до этого — пройдут мимо.       Мы говорим о планах спокойно и без эмоций. Я загоняю их как можно глубже, чтобы не показывать слабости, но страх прорастает изнутри. Неужели все зря? Неужели я могу не попасть на самый важный старт последних лет?       — Я умру, но поеду, — говорю вслух маме. — Даже если потом меня вынесут оттуда на носилках, я поеду на Олимпиаду.       Мама молча соглашается. В последнее время даже она опасается со мной спорить.       — У нас были травмы и похуже. Справимся.       Я хочу верить этим словам как никогда раньше. Этери Георгиевна говорит то же самое, но я больше не могу прочитать ничего в ее глазах. В период стресса она закрывается настолько, что оставляет лишь силы на продуктивную работу.       В Хрустальный я прихожу по своему расписанию, позаниматься немного в зале, стараясь не смотреть на лёд.       Но он зовёт меня.       В один из дней наблюдаю за тренировкой тайком. Там Алина оттачивает свои программы до совершенства. Этери Георгиевна рядом с ней и что-то поправляет.       Когда Алина выполняет все элементы чисто, я вижу улыбку на лице тренера.       Ту, которую уже давно не замечала.       И это меня морозит.       В тренажёрном зале включаю музыку в плеере и работаю. Я не хочу слышать других людей рядом с собой, видеть в их взглядах лишь одну эмоцию — жалость.       Им меня жаль.       Непобедимая Женя Медведева в олимпийский сезон, за пару месяцев до Олимпиады, в гипсе. Это похоже на глупую шутку Судьбы, и я не могу сдержать злость.       Стучу кулаком по полу, растягивая мышцы.       Больно.       Чья-то ладонь на плече заставляет вздрагивать. Алина стоит рядом и виновато улыбается.       — Извини. Хотела поздороваться.       — Привет, — отворачиваюсь, чтобы скрыть досаду.       Я не хочу, чтобы кто-то видел меня такой.       — Ты сегодня хорошо тренировалась. Молодец, — побеждаю в себе злость на эту глупую ситуацию.       Алина улыбается.       — Спасибо.       В зал входит Этери Георгиевна и все звуки пропадают. Она обводит комнату взглядом, видит меня и кивает, отвлекаясь на Сашу, которая что-то у нее спрашивает.       В руках у Этери Георгиевны ярко-красное яблоко.       Врачи не дают никаких прогнозов, но я и не жду от них предсказаний. Мама возит меня на процедуры, где я просто отсчитываю минуты, когда уже можно выйти. Люди вокруг выглядят как в страшном кино. Коляски, гипсы, костыли. Это настолько не похоже на привычный мне мир, что я представляю себя чужестранкой, которая временно попала в лагерь врага. Мне нужно из него вырваться во что бы то ни стало. Мне нужно победить эту чёртову Судьбу.       Но возможно ли это?       Красная нить на запястье словно обжигает каждый раз, когда я ее трогаю. Она натягивается, но никогда не рвется. Может, мы просто запутались настолько, что уже не видим выхода?       Есть ли он вообще?       Однажды ночью я просыпаюсь от своих рыданий. Они будят меня в тишине комнаты и заставляют закусывать подушку, чтобы никто не услышал. Нога практически не болит. Но боль в груди сильнее любого перелома.       Мне кажется, что это дно, из которого я уже никогда не вылезу. Но, на удивление, после слез становится легче.       Утром пью кофе на кухне, стараясь не замечать опухлость под глазами. Джерри утыкается носом в ногу, а я пролистываю новости.       Медведева пропускает финал Гран-при.       Есть ли у нее шанс на Олимпиаду?       Разрушенная мечта или...       С Этери Георгиевной мы созваниваемся каждый день. Она незримо все ещё есть в моей жизни, но этого не достаточно. Словно мы становимся все дальше друг от друга и пока не знаем, как это исправить.       — Вы ни в чем не виноваты, — говорю я однажды.       — Мы справимся, Жень, все ждут твоего возвращения.       Мне от этого тоже на пару секунд становится тепло. Я стараюсь не думать о том, что, пока я лежу, Алина становится сильнее. С каждым днём.       Одним утром я просыпаюсь и понимаю, что не могу двинуться с места. Отчаянье проникает внутрь и связывает все тело. Несмотря на то, что я почти не шевелюсь, кажется, что на самом деле я падаю. Это падение глубокое и постоянное, но никто его не замечает.       Мама приносит завтрак.       — Я никуда не пойду сегодня.       — Хорошо, — соглашается она.       До самого вечера я едва выхожу из комнаты и не разговариваю. Мир вокруг погружается в тишину. На следующее утро я снова хочу спать. Мама делает вид, что согласна со мной, но вечером в квартиру приходит Этери Георгиевна.       Она приносит с собой свежесть и морозный воздух, открывает окно, вытесняя духоту, садится на край кровати.       По лицу Этери Георгиевны я вижу, как безумно она устала. Она сидит рядом как неподвижная прямая статуя, будто на ее спине лежит вся тяжесть мира.       Хотя, может, так оно и есть?       Мы начинаем говорить. Слова разрубают тишину комнаты, но мне становится легче. Я высказываю страхи и сомнения, понимая, что больше не хочу быть сильной и одинокой. Этери Георгиевна держит меня за руку и не даёт упасть ещё глубже.       Слезы прорываются потоком сквозь броню отчаянья и ужаса. Я никак не могу успокоиться, хотя стук сердца Этери Георгиевны действует на меня как лекарство. Я слушаю его, чувствуя слезы на губах, стараясь не думать, как они пропитывают тонкую кофту тренера, обжигая ее кожу.       Сильные руки прижимают меня и баюкают, словно я ребёнок, который не может заснуть. Это успокаивает и даёт силы. На какое-то время мне кажется, что я больше не падаю. Будто меня поймали у самой пропасти и не дают больше разбиться.       Вдыхаю терпкий запах духов, почти прикасаясь губами к шее, чувствуя такую безграничную нежность и покой, что почти не могу шевелиться.       Пальцы гладят волосы, забирая все страхи хотя бы на время. Я верю, что все у нас будет хорошо, но пока наслаждаюсь близостью с человеком, которого люблю даже вопреки всему.       Засыпаю под голос, способный растопить любое сердце, осознавая, что это все сильнее меня.       Наутро солнце светит в окно как-то иначе. Моя майка пахнет духами Этери Георгиевны, а я понимаю, что больше уже не могу молчать. Если Судьба жестока и готова отобрать у меня мечту, то может это как раз то состояние, в котором уже ничего не страшно.       Если тебе нечего терять, ты перестаешь бояться.       "С Днём рождения, Женя"       Принимаю поздравления, чувствуя благодарность ко всем этим людям. Этери Георгиевна тоже звонит, а я слушаю ее голос, понимая, что сегодня все должно измениться.       Собираю рюкзак, заказываю торт, вызываю такси. Я не хочу ничего планировать, но и бояться тоже больше не хочу.       Гипс на моей ноге научил не строить планы и ничего не ждать.       Вхожу в знакомый подъезд и нажимаю кнопку звонка.       Этери Георгиевна встречает меня с удивлением, такая разнеженная и домашняя. Кажется, что и ее прошлый приход ко мне сделал мягче и спокойнее.       Мы больше не закрываемся друг от друга, а просто сидим и разговариваем. Вино в бокале расслабляет ровно настолько, чтобы перестать останавливать мысли и просто слушать свое тело.       Мне восемнадцать, но не это даёт силы открыться. Это травма, изменившая отношение к планам или мечтам, показывающая, что нет ничего стабильного или привычного. Понимаю, что жить нужно здесь и сейчас, не откладывая ничего на потом.        С улыбкой смотрю на знакомые губы, которые Этери Георгиевна периодически кусает. Я чувствую их вкус, несмотря на то, что в первый раз это даже нельзя было назвать поцелуем.       Знаю ее тело до мелочей, все ещё не забыла, как крепко обнимают эти руки, как громко стучит сердце. Помню, как она засыпает, смеётся и плачет.       Я ее знаю.       Но желаю познать ещё больше. Так, как дано не каждому.       Лучше.       Глубже.       Сильнее.       Я этого хочу, и поэтому наклоняюсь так близко, как могу, признаваясь, что сегодня ночью планирую остаться тут.       — Я здесь... неужели вам не хочется меня... поцеловать, — эти слова срываются шепотом и застывают в комнате.       Пальцы Этери Георгиевны в моей руке дрожат, а лицо отшатывается в испуге. Я вижу страх в ее глазах и понимаю, что это конец. Назад дороги уже нет. Но меня это не пугает, а наконец осовобождает.        — Неужели я настолько вам противна? — срываюсь на крик, чтобы стряхнуть оцепенение. — Потому что сейчас дело только в этом! Я здесь, я уже не ребенок! Мне восемнадцать, я могу перестать притворяться, а сделать то, что хочу!       И я не вру. Ведь хочу этого больше всего на свете.       — Неужели я ничего для вас не значу, и вы настолько меня ненавидите?!       Этери Георгиевна не произносит ни слова, только бледнеет. Она всегда говорила, что видит в глаза людей их чувства, что любит тех, кто находится на грани отчаянья.       Сейчас в отчаянии я, и прошу спасти меня, вытянуть из этой пропасти или окончательно убить. Я почти умоляю полюбить меня.       Любое её слово было бы способно расставить все на свои места, но Этери Георгиевна молчит и не отталкивает меня. Словно тоже борется с собой и не может сдвинуться с места.       Эмоции внутри достигают пика, которого я уже не могу вынести.       — Какая же я все-таки дура! — рвется с губ.       Дура, что кинулась в омут с головой.       Дура, что влюбилась вопреки рассудку.       Дура, что не сдержала это все в себе, пока было не поздно.       Дура, потому что теперь не вижу другого выхода, кроме как убежать и забыть.       Гипс не даёт мне вскочить проворнее, но на самом деле я просто не могу видеть этот испуганно-отрешенный взгляд напротив.       Он меня убивает.       Не успеваю сделать даже пары шагов, как холодные пальцы тянут меня обратно и разворачивают к себе. Мы стоим так близко, что тепло чужого тела прожигает даже сквозь одежду.       Я никогда не видела Этери Георгиевну такой, она смотрит на меня сквозь приопущенные ресницы и не даёт двигаться с места. Ледяные ладони прижимаются к горящим щекам и притягивают лицо ближе.       Когда ее губы прикасаются к моим, кажется, что я больше не могу дышать, чувствуя себя самым счастливым человеком в мире.