Нежный лед

      Я не могу спать. Постоянно думаю обо всем, что произошло, но уже с какой-то трезвой оценкой.       Иногда все-таки разумность мешает счастью, потому что в голове слишком много мыслей.       1. Как себя вести?       2. Как себя вести, чтобы не выдать?       Раньше мне всегда казалось, что, когда в фильмах показывают влюбленных, это просто киношный ход. Постоянные улыбки, желание прыгать, делиться счастьем. Взаимность же действительно делает человека другим.       Солнечным. Сияющим.       Смотрю на себя в зеркало. Несмотря на бессонную ночь и привычные уже синяки под глазами, внутри какой-то неясный свет.       Я думаю про Этери и чувствую, как свет превращается в жар и концентрируется внизу живота ярким комком. Словно любая мысль о прошедшей ночи зажигает внутри огонь.       Провожу пальцами по лицу, закрывая глаза. Мои пальцы горячие, в отличие от тех, которые сейчас вспоминает тело.       Сжимаю губы и встряхиваю головой. Спать уже не хочется, да и вставать нужно на тренировку все равно, даже если лёд меня не ждёт. Вначале процедуры, потом — зал.       Из блокнота достаю рисунок. Среди подушек — женское тело и острые лопатки... кудри в солнечном свете. Мне хочется выплеснуть из себя все эмоции хотя бы на бумагу, чтобы не сгореть изнутри. Чувства к женщине на картинке по идее не должны существовать, но они есть. И сейчас мне необходимо дать им выход.       Кажется, что бумага под моими пальцами может обуглиться, но это лишь иллюзия, которую мне почему-то мечтается продлить.       Ищу в коробке с красками ту, которую сейчас хочу использовать в цвете. Плюс ручки, купленные так давно, что уже и забыты.       Золото.       Я вижу эту картину золотой. В утреннем свете, в белизне подушек и всепоглощающей тишине.       На какое-то время я понимаю Климта, который умел подбирать сотни оттенков жёлтого и золотого, словно всегда видел весь мир как калейдоскоп красоты и тепла.       Спортсмены готовы на многое во имя золота и побед, но видеть в нем не цель, а что-то прекрасное, умеют лишь художники.       Я всегда хотела рисовать, но боялась показывать это другим. Сегодня вдохновение держит так крепко, что не даёт дышать.       Женщина на моем рисунке состоит из золота и света, и мне хочется запомнить ее такой. Невесомой и ни разу не холодной. Сейчас в ней не остаётся ничего от Снежной Королевы, которой привыкли называть Этери СМИ.       Ловлю себя на мысли, что вначале все ещё пытаюсь назвать ее Этери Георгиевной, но тут же осекаю себя. Отчество кажется насмешкой теперь, потому что перед глазами обнаженное тело, еле заметная родинка слева на шее и глаза, в которых столько нежности и трепета, что даже сейчас мне жарко.       — Этери, — сама не узнаю свой голос. —Тери...       Четыре буквы вместо пяти — и такое привычное имя становится чем-то ещё более личным и интимным.       Моим.       Хотя может ли эта женщина быть хоть чьей-то?       Рисунок прячу обратно в свою папку, думая, что, если не знать, то можно использовать его в качестве картинки для интерьера. Почему-то представляю карманное зеркальце, где на крышке именно это изображение.       Как там было? Кто на свете всех милее?       Тру лицо руками, понимая, что это явно не я. Вторая бессонная ночь не делает никого красивым, но, несмотря на усталость, сил внутри много.       В моем телефоне есть "да", которое меняет абсолютно все. Оно даёт надежду и в то же время сеет неизвестность, что нас ждёт дальше.       Впереди Олимпиада, которую я ждала столько лет, и абсолютная неопределенность. Я знаю, что сделаю все, чтобы попасть туда, и что вчерашняя ночь только дает силы вынести неожиданные трудности. Мне хочется верить, что это не помешает достигнуть желаемого, потому что любовь, по идее, должна делать нас лучше.       Утром врач расспрашивает о самочувствии, дает дежурные ответы, отправляет на процедуры. Это время, когда я могу посидеть в интернете и пообщаться с друзьями. Новости и незнакомые сообщения стараюсь не читать. Они отнимают слишком много сил, но и друзей у меня хватает.       Иногда я устаю писать дежурное "все хорошо." Но с удивлением понимаю, что сейчас нет ни единого человека, которому я могла бы рассказать то, что со мной происходит. Теперь это перестало быть лишь моей тайной, а стало слишком сильным оружием для тех, кто желает нам зла.       Моя любовь превратилась в нашу слабость?       Не могу сказать, что чувствует ко мне Этери, но что бы это ни было, оно может уничтожить нас обеих. Особенно ее. И мне становится страшно по-настоящему.       От этого чувства слова внутри замерзают.       " Жень, принеси кофе, пожалуйста. Этери Георгиевна, походу, не выспалась, а страдают все". От Дани.       Улыбаюсь. Даже он не может понять всего и узнать, что происходит. Но то, как тренеры чувствуют друг друга, меня всегда удивляет.       "Ты же придёшь сегодня на каток?". От Алины.       Она всегда ставит столько смайликов, что даже рябит в глазах. По одному из них — в праздничной шапке — понимаю, что в Хрустальном меня ждет сюрприз. Алина никогда не умела быть конспиратором.       "Ты сможешь доехать сама вечером? У меня срочная работа" От мамы.       Отвечаю всем по очереди, слушая музыку. Мне не хочется, чтобы остальной мир проникал внутрь, но приходится снимать наушники и возвращаться в шум.       На каток так рано прихожу скорее по привычке, чем по острой необходимости. Но кофе все-таки приношу с собой.       — Ты нас спасла, — тихо говорит Даня. — Ты же знаешь, в кого превращается наш главный тренер, когда не высыпается.       Улыбаюсь, стараясь не сознаться, кто же виноват, но Даня забирает у меня стаканчик и идет на лед. Там Алина и Этери обсуждают прокат, после которого Алина катет пару кругов и прыгает свой коронный каскад несколько раз подряд.       Наблюдаю за ее тренировкой с чувством пустоты внутри. Нога начинает ныть, но это даже не боль, а какое-то фантомное чувство тревоги, проникающее в тело. Мне не хочется смотреть, как Алина становится сильнее с каждым днем, но я почему-то не отвожу взгляд. Каждое ее идеальное движение напоминает о том, что время теряется безвозвратно, что я слабею, тогда как Алина выходит на пик формы.       У меня нет сомнений в том, что именно она победит на Чемпионате России, куда я даже не попаду. И там Алинин прокат будет еще более идеальным, любимым... настоящим. Там она достигнет совершенства, но это убьет не лебедя, а Каренину.       Руки непроизвольно сжимаются в кулаки, когда начинает звучать Дон Кихот и Алина становится в начальную позу, Этери что-то показывает ей и поправляет плечо. От этого прикосновения обжигает почему-то меня.       Это я должна стоять там и смешить ее, а не терзаться за бортиком, как чужая... поломанная и никому не нужная.       Самоуничтожение становится слишком сильным, чтобы терпеть, и я резко стучу себя по колену, почти одновременно ловя обеспокоенный взгляд.       — Женя, иди в зал на растяжку!       Голос Этери возвращает ощущение реальности, но в глазах читаю что-то сродни боли. Словно она не знает, как еще помочь мне, кроме привычных тренировок.       И я отворачиваюсь, стараясь не видеть при этом взгляд Алины. В нем... жалость. Ей меня жаль, а я ненавижу это чувство больше всего на свете.       Ухожу, стараясь держать спину прямо, но иду не в зал, а дышать. Потому что воздух мучительно заканчивается, словно круг замыкается. В какой-то момент начинаю понимать Юлю, которая не могла не видеть, как стремительно и легко мне давалось то, что раньше получалось у нее. Тогда она вела борьбу со своим телом и своими мыслями, но никому об этом не говорила.       Алина уже умеет больше, чем я, а Саша или Аня — смогут больше, чем она. В этом и есть смысл развития, как бы больно при этом не было.       Нужно работать и делать то лучшее, что я сейчас могу. Поэтому выбираю сеанс в кино, пишу об этом Этери, а сама иду в зал на растяжку, которую не люблю.       Когда ты делаешь то, что не любишь, то развиваешь самую слабую часть себя. И я начинаю делать упражнения, которые выталкивают из головы воспоминания и про Юлю, и про Этери.       Спустя время получаю ответ, что мы пойдем в кино, поэтому гербера в моем рюкзаке все-таки будет не зря.       Когда в зал вваливается толпа детей с тортом и шариками, становится понятно, что я совсем забыла о своем Дне Рождения, хотя еще вчера все помнила. Они обнимают меня, говорят какие-то добрые слова и смеются. Этери смотрит на это все со стороны, и ее вгляд теплеет.       Алина держит торт и говорит:       — Задувай свечи и загадывай желание.       Смешная такая. В колпаке, на котором нарисованы ленты.       Я задумываюсь на секунду и делаю глубокий вдох.       — И что ты загадала? — нетерпеливо спрашивает Сашка.       — Нельзя говорить, а то не исполнится, — прерывает ее Аня.       Я смеюсь, обнимая их за плечи и понимаю, что на удивление думала не про Олимпиаду.       Мы едим торт, безбожно нарушая режим, но совсем немного, чтобы порадовать себя. Алина дарит мне сверток, когда все уже почти расходятся в раздевалку. В пакете теплая шапка и варежки.       — Это чтобы не мерзнуть, — поясняет и смущается.       — Спасибо...       Есть в таком подарке какая-то трогательная забота, которой нельзя научиться. Она или есть, или ее нет. Хотя я и не особо мерзну зимой, но люблю тепло.       Это сама Алина всегда кутается в несколько кофт на льду и прячет нос.       Прямо как Этери...       Я держу кусочки торта для нее, Дани и Сергея Викторовича, а потом иду в знакомый кабинет.       Жду.       Мужчины уже там, и справляются со своими частями быстро. Сергей Викторович дарит мне акварельные карандаши, а Даня — шарф. Удивленно понимаю, что он идеально подходит к комплекту Алины, но дипломатично не спрашиваю, как так получилось. Все равно не скажет ведь.       Этери, как всегда, задерживается, но последние пятнадцать минут одиночества я трачу на учебник по русской литературе. А то только Каренину по сюжету и помню. Так и вижу, что могу сказать на ЕГЭ: Жаль, нельзя станцевать вам эту историю.       Улыбаюсь своим мыслям, поэтому не сразу вижу, как Этери входит в кабинет и останавливается рядом.       Кажется, что с момента нашей последней встречи прошло полжизни.       А, может, оно так и есть?       Отсчитываю про себя до трех, встаю... и целую эти губы, о которых не могу не думать.       Сердце стучит так громко, что почти оглушает, когда понимаю — мне отвечают.       И тогда страх исчезает.       Мы выходим из Хрустального как преступники, потому что обе счастливы, хотя и не можем этого показать. Уже в машине кладу руку на хрупкое колено, потому что хоть так могу чувствовать Этери рядом. Мы учимся жить с этими расширенными границами и не думать, что зацелованные губы обветриваются слишком быстро.       В кино под пледом тепло и спокойно, а я слушаю, как Этери дышит и позволяет мне прикасаться к себе, словно дает забирать усталость. Я глажу ее спину, пока не понимаю, что Этери уже спит.       Это очень трогательно и совсем не похоже на то, как описывают первые свидания, но для меня это доверие гораздо более ценно, чем фильм на экране. Поэтому продолжаю согревать Этери своими ладонями и надеяться, что она не проснется. Потому что ей не нужно быть сильной и непобедимой рядом со мной.       Уже по дороге домой между нами сказано много слов и признаний. О том, как важно доверять и открываться. И говорить. А еще — отдавать тепло.       — Тебе тоже нужно хорошо отдохнуть, Жень, — Этери крепко сжимает руль.       — Я...       — Ты выглядишь как человек, который мало спит, и не спорь.       — Хорошо, — сдаюсь. — Я рисовала и не могла спать, но сегодня все будет иначе. Обещаю.       Ловлю улыбку в отражении зеркала.       — "После бессонной ночи слабеет тело", — голос становится певучим.       — М?       — Это из стихотворения.       Я снова кладу ладонь на колено, согревая его. То, что Этери знает много стихов, мы слышали все. Вот только Полине их цитировали в пробке, а мне — никогда.       — Я хочу послушать до конца, — произношу уверенно, скорее не прося, а утверждая.       И Этери сдается.       "После бессонной ночи слабеет тело,       Милым становится и не своим, — ничьим,       В медленных жилах еще занывают стрелы,       И улыбаешься людям, как серафим."       Улыбка в зеркале становится еще более теплой, и я улыбаюсь ей в ответ, немного кивая.       "После бессонной ночи слабеют руки,       И глубоко равнодушен и враг и друг.       Целая радуга в каждом случайном звуке,       И на морозе Флоренцией пахнет вдруг."       Я никогда не была во Флоренции, но мне почему-то кажется, что зимой там пахнет лимонами, горячим вином и лилиями.       "Нежно светлеют губы, и тень золоче       Возле запавших глаз. Это ночь зажгла       Этот светлейший лик,— и от темной ночи       Только одно темнеет у нас — глаза."       Слова теряются в тишине, но передо мной так и сияет нарисованная ночью золотая картинка спящей женщины. Этери не видела ее, и тем более о ней не могла знать автор этих строк, но я понимаю, что должна сказать хоть что-то, чтобы темнота в последней строке не стала главнее.       И я говорю.       — У тебя в глазах свет.