Нежный лед

      Я прихожу домой в какой-то странной эйфории. Завтра целый день можно провести вместе. Впервые после моего Дня рождения. Один на один, без чужих глаз, без тяжелого гипса на ноге, без страха, что это все закончится, даже не успев начаться.       Мне кажется, улыбка выдает все, что сейчас происходит в голове. Мама смотрит слишком внимательно, но не задает лишних вопросов. Только потом констатирует факт:       — Ты выглядишь очень счастливой, Жень.       Я пожимаю плечами, стараясь, чтобы голос не дрожал.       — Мне сняли гипс, я могу тренироваться, это же такая радость.       Мама вроде как верит, потому что морщинки на лбу разглаживаются, а я только и думаю, как сейчас сказать ей про завтра, чтобы это выглядело правдоподобно и не странно.       Тут же понимаю: надо врать. Не люблю говорить неправду, но сейчас это единственная возможная ложь во благо, потому что несмотря на то, что я слишком часто бываю у Этери Георгиевны дома, мама каждый раз не очень довольна. Ведь мало того, что мы на льду постоянно вместе, так и выходные проводить друг с другом выглядит немного подозрительно.       — Завтра устраиваем с Катей пижамную вечеринку, — вру я, надеясь, что мама не заметит, и тут же отвожу глаза.       Она сидит в телефоне, отрывается ненадолго, соглашается.       — Я тоже завтра тогда встречусь с подругой с самого утра.       — Отлично, — стараюсь не выдать свою радость.       Тем более, не придется прятаться, когда за мной приедут. В выходной мой тренер слишком любит поспать, и разбудить ее рано сродни самоубийству. Поэтому я знаю, что выедем мы ближе к обеду, и мама все еще не успеет вернуться.       Мне не нравится иметь тайны от нее, потому что секреты всегда разрушают доверие и стабильность. Но я не знаю, как рассказать это маме. Ведь дело даже не в том, что я влюбилась в девушку. А в том, что это женщина старше меня… как мать, черт побери. И еще хуже — это мой тренер.       Если вдуматься и проговорить всю ситуацию, мне хочется и смеяться, и кричать одновременно. Потому что так не должно быть по многим разным причинам, но оно есть. И сейчас у меня нет сил думать о том, что тайное может стать явным, что рано или поздно мы обязательно придем к тому, что рассказать близким придется.       Или они сами догадаются, что еще хуже.       От этих мыслей мне просто становится тошно. Слишком много вопросов — и ни одного правильного ответа. Поэтому я продолжаю молчать и иду в душ.       Там вода смывает все тревоги. Человек так устроен, что верит в лучшее. В то, что никто не узнает его секрет, в то, что все это правильно и не может быть другим. Даже в то, что, возможно, оно было где-то и кем-то предрешено.       В кровати перед сном уже читаю книгу, а потом замечаю сообщение.       «Заеду за тобой в 13.00. Спокойной ночи»       Тоже желаю сладких снов. Хочу приписать, что завтра мы будем засыпать вместе, но не решаюсь. То, чему меня научили детективные истории — никогда не оставлять улик. Хотя, если вдуматься, вся моя папка с рисунками — одно сплошное доказательство.       Вот только думать об этом на ночь не хочется.       Я завтракаю тостами с авокадо, слушаю музыку, повторяя движения из произвольной программы. Этери звонит, что выезжает, а я чувствую, как дрожат руки. Так странно думать о том, что человека, которого я видела одиннадцать лет почти каждый день, теперь сложно воспринимать иначе.       Собираю тренировочную сумку, стараюсь не выглядеть слишком довольной. Ведь настоящее счастье требует тишины. Но мне хочется о нем кричать, пока никто не слышит.       Этери приезжает к подъезду и ждет. Я спускаюсь невозмутимо, сажусь на сиденье, невесомо касаюсь губами щеки.       Сердце стучит как сумасшедшее.       Замечаю румянец за волосами, усмехаюсь.       — Я не сказала Дише, что мы поехали вместе, — произносит Этери.       — Я маме — тоже.       Когда сознаемся в этой маленькой лжи, нам обеим вроде как становится легче. Потому что хотя бы друг другу мы не врем, а это уже полдела.       Этери уверенно ведет машину, включает флешку с музыкой, рассказывает какие-то новости, а я кладу свою ладонь ей на колено, отодвинув пальто, и понимаю, что не хочу быть больше нигде, кроме этого места.       Приезжаем в загородный дом, когда еще светло, топчем маленькую дорожку через снег. Отопление внутри еле теплится, поэтому первым делом Этери крутит термостат, а потом идет разжигать камин в большой комнате.       Внутри не настолько холодно, как могло бы быть, но снимать куртку мне пока не хочется. Разглядываю дом более внимательно. Я была здесь пару раз вместе с Дишей, но последний раз довольно давно.       Замечаю, что почти ничего не изменилось. Только пара новых фото на стенах, да мягкий ковер в зале.       — А тут есть свечи? — спрашиваю, пока Этери разгружает сумки на кухне.       — Где-то были, — она указывает на полку. — Посмотри там.       Открываю ящик и понимаю, что да, свечи есть. Но они не новые, потому что уже когда-то в этом доме их кто-то жег. Вот только кто и с кем?       И этот вопрос выбивает меня из равновесия. Задать его — значит получить тот ответ, к которому я могу быть не готова. И поэтому я молчу.       Спустя время становится так жарко, что мы избавляемся от верхней одежды и начинаем готовить ужин.       Подхожу на цыпочках сзади к Этери, проникаю ладонями под кофту и глажу по животу. Чувствую, как она втягивает его от неожиданности, а потом расслабляется. Провожу пальцами по ребрам, двигаюсь немного выше. Сейчас мне безумно хочется чувствовать, что мы здесь вместе. Независимо от того, кто был в этом доме до нас.       — Нет, — строгий голос словно отрезает. — Не сейчас, — более мягко. — Вначале ужин.       Приходится нехотя отступать, потому что спорить с такой Этери бесполезно. Ее уши горят из-под волос, но я понимаю, что надо сделать все правильно. Поэтому мы готовим вместе на кухне, замечая, как сумерки проникают в комнату.       Этери включает фонарики. В одном из них фигурки кружатся от тепла свечи, отбрасывая тени, а я зажигаю свечи, мечтая, чтобы сегодня они расплавились до конца.       Мне сейчас просто до невозможности хорошо. Так невыносимо уютно, что хочется, чтобы время застыло.       — Как тебе? — Этери протягивает паэлью на кончике деревянной ложки.       Аккуратно пробую еду, глядя в глаза.       — Ай, горячо! — вскрикиваю и театрально морщусь.       Этери наклоняется ближе, дует мне на обожжённые губы и нежно касается их поцелуем.       — Так не больно?        Улыбаюсь от того, что у меня получилось.       — Ещё немного больно... — тянусь вверх.       Этери снова целует. Так же нежно и так же непривычно, словно отпуская саму себя.        Я вижу, что теперь она сама под этой странной властью, когда не может отвести взгляд. Мы смотрим друг на друга, стараясь не утонуть окончательно.       Этери замечает это и тоже улыбается. Огонь играет в ее волосах и глазах, превращая во что-то первобытное и поэтому прекрасное.        — Жень, — ноги немного дрожат.        — Мм? — мне кажется, я готова упасть за этим голосом хоть в пропасть.       — Ужин готов.       Этери смеётся. Она видит, что делает с нами обеими, но будто мстит за все те разы, когда сама теряла рассудок.       Мы сидим на полу в зале и ужинаем, немного вина на дне бокала кажется расплавленными рубинами. Мне уже становится слишком жарко от огня в камине, от Этери рядом, от ее прикосновений и поцелуев.       Когда тарелки отставлены, внутри уже не остается ничего, кроме желания выпустить из себя все, что так уверенно сдерживалось весь вечер.        Этери плавит воздух своим дыханием, избавляет от лишней одежды и не даёт закрываться от стеснения.       Мне кажется, что ещё никто не дотрагивался до кожи так по-настоящему тепло и правильно, не изучал каждую клеточку тела, вытягивая удовольствие и нежность.       Сдерживаться уже невозможно, тело само отвечает на каждое движение, раскрывается до конца, не понимая, откуда в нем столько глубины. Словно внутри разрастается целая вселенная, которой тесно в этой человеческой оболочке. И под умелыми руками Этери я теряю себя слишком внезапно и громко.       Внутри все натянуто до предела, а потом вдруг становится понятно, что на самом деле границ не существует. Я чувствую это, когда веду руками по чужому обнаженному телу, ловлю каждое движение под пальцами, кусаю Этери за ухо, выдавливая из себя слова:       — Нежно или грубо?       Словно мы начинаем какую-то очень личную игру, правил которой еще никто не знает.       — Нежно,— выдыхает Этери чуть слышно, —пожалуйста, нежно…       От ее «пожалуйста» я почти задыхаюсь и думаю, сколько же в ней этого невысказанного желания нежности и заботы. И как же это правильно, что сейчас она говорит его вслух, потому что, даже попроси Этери быть сейчас грубой, не знаю, насколько это было бы возможно.       Моя нежность к ней кажется осязаемой, когда пальцы проскальзывают внутрь и двигаются плавно и четко. Я иду за хриплым голосом у своего уха, за стонами, способными свести с ума любого. И все время мечтая, чтобы этот момент не заканчивался.       Этери выгибается, хватается руками за ковер и дрожит, когда я прижимаю свою ладонь еще сильнее, ощущаю волны внутри ее тела и тут же притягиваю к себе.       Мне кажется, что ни у одной из нас нет сил даже дышать, но Этери снова замирает и я чувствую ее благодарный поцелуй у себя на груди. Не знаю, за что Этери так говорит «спасибо», но мой голос, когда я повторяю ее имя, становится неизбежно чужим. Слишком хриплым и страстным.       Слишком живым.       Потому что мне больше не страшно.       Особенно когда с удивлением обнаруживаю слезы на своих щеках от переполняющих внутри эмоций. Отчаянно хочется выплеснуть это все как можно быстрее, но Этери щекочет меня своими ресницами — и начинает казаться, что там на коже тоже горячие капли.       Мы засыпаем вместе на диване, так и не в силах отпустить друг друга дальше объятий.       — Я люблю тебя, — шепчу, еле касаясь уха губами, удивляясь, насколько просто сказать это вслух.       И только потом понимаю, что Этери уже спит.