Пределы
5 сентября 2020 г., 23:30
Первые отношения всегда хороши тем, что их не с чем сравнивать. В то же время мне кажется, что так попасть могла только я. Как можно было выбрать себе объектом влюбленности Этери Тутберидзе? Еще больше непонятно, как она смогла ответить мне взаимностью.
Хотя взаимностью чего?
Я лежу в тишине комнаты и слушаю, как тикают часы. Они отмеряют одинаковые секунды до звонка будильника, а сам телефон лежит рядом. Молча слушаю, как Этери ровно и спокойно дышит на соседней подушке. Мы касаемся друг друга плечами и немного — коленями. Так близко и предельно открыто.
Вчера я сказала ей, что люблю, но так и не получила ответ. Этери успела заснуть, а я от своей смелости еще долго старалась не дышать.
Потому что, на самом деле, я даже не знаю, что хочу услышать в ответ. Мне интересно, что Этери думает про то, что стремительно происходит между нами?
Или это все сродни прыжку в омут без дна? Интересно, но страшно?
Я привыкла всегда получать то, что хочу. Этому меня научила женщина, которая сейчас спит рядом. Она показывала мне, как нужно добиваться и в итоге побеждать. А потом сходить с пьедестала и снова идти вперед. С нуля.
Вот только что делать с медалями, которые ты завоевал, кроме того, как вешать в шкаф, я не знаю. Может, с олимпийской, с самой важной, все будет иначе.
Я лежу под тихое дыхание Этери и явно понимаю, что она — мое олимпийское золото, которое мечтает получить каждый, но покоряется оно лишь самым смелым и сильным. От этого мне становится немного проще. Потому что думать такими категориями привычнее. И в какой-то мере правильнее.
Но до сих пор между нами остается один вопрос: а кто я теперь для Этери?
Потому что привычное «как дочь» уже не работает ни для одной из нас.
Ближе к семи утра встаю, забирая с собой телефоны с будильником, и иду в кухню, чтобы придумать завтрак. Готовить, когда ты влюблен, проще простого. Ты хочешь удивлять и радовать, поэтому делаю яичницу, рисуя на ней улыбку, варю кофе с маленькой щепоткой корицы сверху, при этом отвечая на сообщения. В какой-то момент ловлю себя на мысли, что не могу рассказать о том, где я сейчас нахожусь, никому. Даже Дише. Тем более, ей… и маме. Не могу. Поэтому каждый раз ищу способ избегать ненужных вопросов, ответ на который придется рано или поздно дать.
Завтрак несу Этери в спальню. Она просыпается почти сразу, как только я зову ее по имени. Словно и не спала вообще, готовая ринуться в бой или защищать кого-то. Потом рассеянно улыбается, протягивает руки за подносом с едой.
— Жень, я открываю в тебе все новые таланты каждый раз, — кутается в одеяло.
— Кто-то сам учил меня готовить яичницу, между прочим, — улыбаюсь в ответ.
И это на самом деле правда, потому что, если собрать в список все вещи, которые показала мне Этери, их будет на удивление много. Может, даже больше, чем в осознанном возрасте показывала мама. Ведь на катке проходит значительная часть моей жизни.
— Надеюсь, это не твой предел, — шутит Этери, отпивая кофе и жмурится.
Я делаю то же самое и говорю первое, что приходит на ум.
— А, может, ты мой предел?
Этери замирает, она всегда так делает, когда удивляется и подбирает слова.
— Нет, — серьезно отвечает она. — Я та, кто должна доказать тебе, что предела не существует.
Мы едем на тренировку, плотно закутавшись в шарфы и куртки. За ночь успел выпасть снег, и Этери пришлось чистить машину от маленьких сугробов. Ее пальцы такие холодные, что кажутся осколками льда.
— Перчатки забыла, — произносит Этери и дышит на руки быстро и часто.
Я перехватываю ладони и делаю то же самое, нежно касаясь кожи губами. Мне даже больше нечего сказать, кроме того, что это безответственно и глупо, но вся ситуация лишний раз доказывает, что эта женщина не умеет себя беречь.
Печка в машине окончательно убивает холод через десять минут, впускает спасительное тепло под куртки.
— Не делай так больше, пожалуйста, — тихо произношу. — Я же не всегда смогу быть рядом, чтобы дышать тебе на пальцы.
Этери кивает. Она никогда не обещает, если не может исполнить, но мне кажется, что это уже маленькая победа. Особенно когда она на пару секунд отпускает руль, стоя на перекрестке, и сжимает мою руку уже теплыми тонкими пальцами.
На тренировке мы ведем себя, будто ничего не происходит, но каждый раз, когда я становлюсь в начальную позу Карениной, думаю о том, что эта история гораздо глубже, чем может показаться, потому что она на самом деле о том, как суметь пойти против всего общества за своим сердцем. Даже если в итоге оно приводит тебя к станции и неотвратимому поезду.
Этери постоянно наблюдает, делает какие-то пометки, но я и так знаю, что не могу тренироваться в полную силу и набирать форму. Мы идем к идеальной истории постепенно, шаг за шагом, тогда как Алина словно играючи выполняет сложные прыжки во второй половине свой программы. Я вижу это, но стараюсь не думать о том, что никогда не смогу догнать ее.
Потому что в конце концов у меня нет выбора.
Я должна попасть на Олимпиаду и выкатать свои программы так, чтобы навсегда войти в историю.
И победить.
После перерыва замечаю, как Этери беседует о чем-то с Даниилом и Сергеем Викторовичем, улыбается, поправляя волосы. Я стараюсь успокоить сердце, вспоминая, как они пахнут после душа. Делаю глубокий вдох, когда вижу, что Этери снова трет ладони от холода, стараясь согреться. Как бы между прочим подвожу ей свой шарф и перчатки, пока она что-от отмечает в блокноте.
— Вы опять мерзнете, — накидываю шарф, но тут же понимаю, что делаю что-то не так, когда пытаюсь надеть перчатки на холодные руки.
Этери мотает головой, мол, не время.
— Нет, все в порядке, спасибо.
Даниил смотрит на Алину и не замечает всего, Сергей Викторович просто молчит, а я вдруг четко для себя понимаю, что, наверное, перешла какую-то черту. Потому что Этери откладывает перчатки на бортик и снова возвращается к работе.
— Что-то случилось, Жень? — спрашивает Сергей Викторович.
Я качаю головой.
«Этери Тутберидзе со мной случилась» — проносится в голове, но я молчу.
Внутри как-то гадко, но тренировка продолжается, а я стараюсь не думать о том, что на женщину у бортика мне сейчас лучше не смотреть.
После душа и раздевалки иду к Этери в кабинет, чтобы попрощаться. Там сидит Аксенов и что-то рассказывает, яростно жестикулируя. Он смотрит на меня внимательно, а потом с улыбкой спрашивает:
— Что-то случилось, Жень?
От этого вопроса в голове проносятся только ругательства, но почему-то они снимают напряжение и я тоже улыбаюсь в ответ.
— Хочу украсть у вас Этери… — делаю паузу. — Георгиевну.
Она виновато разводит руками и выходит на коридор, но я не успеваю сказать ничего первой.
— Жень, я хочу, чтобы здесь ты держала себя в руках и не мешала каждой из нас делать свое дело.
Эти слова вначале бьют словно удары и все, что мне хотелось сказать до этого, растворяется в холодных фразах.
Мне хочется среагировать остро, развернуться и уйти, потому что внутри как будто разгорается жаркий огонь, но я беру себя в руки.
— Если только вы будете себя беречь, Этери Георгиевна, — мой голос почти не дрожит и я вроде как улыбаюсь. — Так, чтобы мне не приходилось думать о том, что главный тренер заболеет прямо перед важными стартами и оставит меня одну.
Этери смотрит на меня удивленно, она словно пытается понять, что я только что сказала.
— Со мной все будет хорошо, — тихо произносит. — Но я трачу слишком много сил, чтобы контролировать нас обеих, а это неправильно.
— Хорошо, — соглашаюсь. — Но за стенами Хрустального и без чужих глаз я не буду сдерживаться.
Этери краснеет, закусывает губы, а потом обнимает меня на прощание.
— До определенного предела, — уточняет.
Я чувствую запах ее духов у себя на коже и закусываю губы.
— Вы же говорили, что рядом с вами пределов не существует… так что… — специально не завершаю фразу, оставляя пространство для размышлений.
Мне действительно хочется верить, что это правда. Что все ограничения лишь в голове, и мы можем взять в руки свои чувства и свою судьбу.
Но какое-то незримое противоречие при этом мешает обрадоваться до конца, когда я выхожу из здания на холодную улицу.
И только потом понимаю… ведь, если пределов не существует, то кто подскажет, когда нужно вовремя остановиться в безграничном пространстве такой сладкой свободы. Чтобы в конце концов не раствориться в ней целиком.
Чтобы не перестать... быть собой.
