Нежный лед

      Сильные люди никогда не умеют заботиться о себе. Все внимание дарят другим, потому что держат под контролем, не отпускают, не дают слабину. Поэтому когда я получаю от Этери Георгиевны сообщение, что она болеет, мне хочется ругаться.       Она практически никогда не пропускает тренировки, и даже после соревнований почти всегда приезжает сразу на лед. В этом она вся — отдаваться целиком работе и не думать о себе. В середине сезона иначе и нельзя.       Я вздыхаю, когда читаю сообщение еще раз, хочу написать что-то в ответ, типа «я же говорила», а потом понимаю, что это бесполезно. Ничего уже не изменишь.       Заботиться об этой женщине сложнее, чем выкатать новую программу. Потому что Этери никогда не скажет, что находится на пределе. Со временем мы все просто учимся не допускать ее туда. В том числе и я.       А теперь уже — особенно я.       Раньше мы постоянно шутили друг над другом, что только кони дохнут от работы, а нас так просто не возьмешь.       — Я бессмертный пони, —смеюсь.       — Если ты пони, то я лошадь, получается? — притворно хмурится.       — Выходит так.       — Женя, ты нарываешься.       — Ну, я могу заменить на то, что вы пахарь.       — Еще скажи, пекарь…       — Пекарь, который пашет на лошади…       — Медведева!       — Хорошо, хорошо, я не думала, что вы такая… ранимая.       Мы действительно много смеемся и понимаем друг друга почти без слов, поэтому я знаю, что Этери Георгиевна сейчас спит и набирается сил. Я же иду тренироваться, чтобы делать то, что у меня получается лучше всего. Все это время стараюсь продумать план, как помочь выздороветь своему тренеру еще быстрее. Но только ли своему тренеру? Или своей…?       Встряхиваю головой, потому что кто мы теперь друг другу, определить сложно. Я до сих пор иногда не могу называть ее просто по имени, подставляя даже в мыслях отчество. Когда же отпускаю себя, Тери звучит как что-то очень личное, то, к чему не хочется подпускать посторонних. Только мое.       Улыбаюсь своим мыслям, повторяя прыжки за прыжками. Даниил Маркович следит за каждым, что-то еще помечая на листке. К концу тренировки мы получим его разборы. Хотя я и понимаю сама, где не доделываю и почему так получается.       Алина при этом, кажется, в почти звенящей форме. Я невольно останавливаюсь, когда она выполняет свой коронный каскад так, будто это два двойных тулупа. Улыбается при этом, словно и не чувствует всей ответственности. В этот момент я завидую ей. Тому, что Алине всего пятнадцать, что она не была надеждой целых два года, а потом их не оправдала. Тому, что сейчас она становится с каждым днем все сильнее, а я пытаюсь ее догнать.       — Женя, ты там заснула? — Даниил Маркович смотрит на меня пристально, а потом улыбается и хлопает в ладони. — Набирай скорость!       Мы оба знаем, кто обычно так говорит и оба понимаем, кого сейчас больше всех не хватает на тренировке. И именно ради нее продолжаем работать еще усерднее.       На танцевальную тренировку не иду, только в зал на офп и на растяжку. Нога все еще ноет. От Этери Георгиевны нет никаких новостей, поэтому звоню Дише. Она выдает мне нужную информацию: температура, горло, слабость и спасительный сон. Судя по всему, холод и переутомление просто взяли свое. Также Диана рассказывает о том, что собиралась на День Рождения, но никуда уже не пойдет. В этот момент мне кажется, что я знаю, что делать лучше.       — Давай, я подменю тебя на пару часов, чтобы ничего не отменять. Мне не сложно.       Диша соглашается спустя пару минут, когда я убеждаю ее окончательно. Мне же от этого очень хорошо. Потому что я не только увижу Этери, но и смогу хоть как-то помочь ей. По крайней мере, я в это верю. Заботиться о том, кого любишь, на самом деле легко. Когда в сердце столько нежности, оно излучает тепло. И мне очень хочется им поделиться.       С вечерней тренировки я с чистой совестью отпрашиваюсь. Мало того, что нога все еще поднывает, так еще и спина не до конца хорошо работает. Даниил Маркович все понимает. Он даже скорее удивлен тому факту, что я признаюсь в этом. Обычно молчу до последнего, пока уже не поздно. Главную причину наш хореограф понимает немного позже. Догадывается, поэтому невозмутимо произносит:       — Передавай, чтобы выздоравливала.       Я не отпираюсь и коротко киваю.       — Конечно.       Мне становится интересно, насколько Даниил Маркович умеет подмечать важные вещи, и что он на самом деле думает. Но, с другой стороны, «как дочь» объясняет многое. Близкие всегда заботятся друг о друге. Они просто не могут иначе.       Готовить самой куриный бульон я не рискую. К тому же, Этери вряд ли будет его есть, если узнает. О моих странных кулинарных способностях знают многие. Я не люблю готовить, а супы никогда не были сильной стороной Жени Медведевой. Возможно, когда-нибудь это измениться, но дома мама постоянно шутит, что скорее мы переедем в другую страну, например в Канаду, чем я научусь варить бульон.       Поэтому лечебный суп покупаю в ресторанчике по пути. Мальчик-администратор пристально смотрит на меня, словно пытается узнать, но когда я без макияжа, узнать меня весьма себе сложно.       — Вы очень красивая, — говорит он, немного запинаясь. — Если у вас никого нет, мы могли бы сходить на свидание.       Сжимаю в руках банку с бульоном и даже не знаю, что ответить. Такое со мной в первый раз, поэтому улыбаюсь как можно мягче и отвечаю.       — У меня кое-кто есть. И это… лучший человек в мире.       Говорю и понимаю, что улыбаюсь еще сильнее. И глаза при этом горят, словно в них внутри — свет. А может, так оно и есть?       — Ему очень повезло, — просто говорит администратор.       — Да. И мне тоже.       Первым порывом так хочется исправить. Не ему, а ей… а потом вдруг понимаю, что слова не произносятся. Будто страх признаться даже незнакомому человеку сильнее всего остального. Потому что даже если ты любишь лучшую женщину мира, сказать об этом невозможно. Особенно мне.       Бульон приятно греет пальцы через банку, а я закутываю ее в свой шарф, чтобы не растерять тепло. Еду в такси к знакомому дому, звоню Дише, жду, пока она меня впустит. В квартире полумрак и тишина. И при этом какое-то нужное спокойствие, которого так не хватает, когда ты пытаешься постоянно куда-то успеть.       — Ты иди, — киваю. — Я о ней позабочусь.       На самом деле очень просто говорить эти слова. Особенно, когда тебя понимают.       Дверь закрывается, а я тихонько иду на кухню, несу бульон как что-то очень дорогое, выливаю его в глубокую миску. Потом на несколько минут опускаю руки под бегущую воду. Они впитывают в себя холод, такой нужный, если необходимо прогнать жар.       Этери спит в спальне, обнимает одеяло, а я отставляю тарелку и провожу по ее горячему лбу. Тонкие пальцы прижимают мои ладони к щекам.       — Это то, что нужно, Диан, — произносит Этери.       Ее губы сухие и теплые, а чувствую жаркое дыхание на своей коже, но говорю как можно спокойнее.       — А еще тебе нужно наконец поесть.       Этери смотрит на меня удивленно, но с радостью, а я понимаю, что все сделала правильно, когда приехала, потому что сейчас она позволяет мне заботиться о себе, словно все остатки стен между нами растаяли от температуры.       Я кормлю Этери с ложечки, пока она просто дает мне возможность делать это. Потом берет все в свои руки, но я чувствую маленькую победу. Она важнее всего остального.       Этери кажется мне сейчас такой хрупкой, почти прозрачной, поэтому я глажу ее, стараясь выгнать всю боль и температуру.       — Я хочу тебя, — голос у самого уха выводит меня из равновесия и я теряю голову.       — Грубо или нежно? — почти не дышу.       — Грубо…       Ее шепот вызывает внутри дрожь, а я все думаю, что не умею быть грубой, что на самом деле не хочу никогда делать больно этой женщине, пока она не целует меня сама. Такая отчаянная и почти безумная в своем желании выгнать все, что сжигает ее изнутри. И я отпускаю себя, подчиняюсь и в то же время подчиняю, нахожу то самое движение и ритм, которые сводят Этери с ума.       — Женя! — кричит она на пике удовольствия, а я прижимаюсь еще крепче.       Кажется, что нельзя любить сильнее, просто невозможно чувствовать что-то более яркое, чем было до этого,но, когда Этери с благодарностью целует мои пальцы, я почти плачу от того, что не могу высказать вслух.       Она засыпает, прижимаясь спиной так близко, что я почти чувствую каждый выступающий позвонок, глажу невесомо лицо и шею, пока сама тоже не проваливаюсь в сон.       Ухожу домой через несколько часов, дождавшись Дишу, а до этого помогая сменить постельное белье и пижаму. Стараюсь говорить как можно меньше, но с губ срывается рефлекторное : Спи, Тери. В первый раз говорю это вслух. Этери не реагирует на новое имя никак, и я выдыхаю.       Оставляю ей чай в термокружке, а по пути в такси стараюсь не думать о тепле, которое еще недавно чувствовала рядом. Мне хочется верить, что то, что я делала сегодня, помогло, что Этери скоро снова будет здоровой. Но момент такой заботы все равно дал нам стать ближе, чем мы были до этого.       Хотя казалось, что ближе уже невозможно.       Дома после душа пишу дежурное сообщение и греюсь под одеялом. Перед глазами вечерние картинки и шепот.       — Достаточно грубо?       — Да.       Пальцы все еще помнят движения и горячее тело под ними, внизу живота горит огонь, искры разжигают пламя, не давая отступить. Стон почти срывается с губ, но я закусываю запястье одной руки, пока вторая скользит ниже. Я вижу перед собой Этери и снова чувствую ее дрожь и хриплый от наслаждения голос. И это доводит меня до исступления рекордно быстро.       — Тери, — срывается с губ и прячется в подушку.       Несмотря на то, что она далеко, сейчас это не имеет абсолютно никакого значения.       — Я так тебя люблю, — проговариваю , понимая, что с каждым разом признаваться самой себе в этом уже проще.       Вот только сказать вслух той, о ком я думаю, сложнее. Ведь иногда признанием можно разрушить даже то, что уже есть.       А терять это у меня сейчас нет ни желания, ни сил.