Одержимость

      Звон утренних колоколов взбудоражил нерушимое спокойствие сонной природы, едва солнце вступило в свои права, сменив пост светила-брата своего, испокон веков сторожившего свой тусклый лунный свет в непроглядной тьме ночи. Первые тёплые лучи мягко коснулись острых вершин женского монастыря, выстроенного в строго готическом стиле, наводившем странное беспокойство и заворожённость на каждую проходившую мимо душу. Устрашающе одиноко расположенный и ограждённый высоким металлическим забором с острыми зубцами-наконечниками, возвышающимися над прутьями, словно предупреждающими, что всякому нежеланному гостю вход на территорию божественно одарённой земли заказан, собор Святой Жюли́, вопреки всему вышеописанному, был пристанищем для многих забытых всеми девушек и женщин. Здесь находят свой покой потерянные, заблудшие и покинутые души, нуждающиеся в спокойствии или прощении, то есть в неустанном самопожертвовании своему создателю и искупителю — Богу.       После вторых ударов колоколов, находившихся в верхних пристройках монастыря и не скрывавшихся от людских глаз, врата величественного в своём одиночестве собора отворились изнутри двумя священнослужительницами, которые сразу же исчезли в тёмных коридорах того места, из которого явились. В едва различимой темноте, тщётно освещавшейся настенными факелами, начали мелькать фигуры в чёрных одеяниях. Не прошло и пяти минут, как из монастыря потянулась колония рабынь божьих, главных обитателей столь таинственного места. Во главе шла аббатиса Матильда — настоятельница монастыря, которая следила за соблюдением правил монашеского ордена среди своих подопечных и за порядком в целом. Последней же выходила приоресса Эдита — старшая в обители после той, кто шла в начале колонны, состоявшей, собственно говоря, от силы из пятнадцати лиц женского пола.       Маршрут настоятельница выбрала не самый лёгкий: требовалось обогнуть ближайшее поселение (во избежание контакта монахинь с селянами) и достичь цели — местной церкви, позволившей впустить в свои стены жён Господа, дабы те могли посетить обязательную исповедь. Единственный мужчина, которому дозволено было посещать женский монастырь, — капеллан — был объявлен греховником, нарушившим спокойное смирение в обители Святой Жюли. В связи с этим плачевным обстоятельством епископ позволил причищать свою душу давшим обет женщинам в этом месте, имеющем несколько площадок для исповедей, так как то была единственная приходская церковь, откуда и высокий поток желающих исповедаться горожан.       Аббатиса Матильда вошла в назначенное патриархом время в церковь, оставив подчинённых ей монахинь снаружи, чтобы убедиться, нет ли лишних любопытных глаз в помещении. Удовлетворённая увиденным, она знаком пригласила всех внутрь. Практически абсолютные копии друг друга, девушки входили, опустив головы, и выстраивались в полукруг подле настоятельницы. Всего было десять исповедален — удивительное явление, учитывая тот факт, что в обычных приходских церквях их было не более двух-трёх. Патриарх самолично вышел к главе женского монастыря и шепнул ей указания, после чего удалился. Настоятельница чуть громче, чем он, повторила эти слова подопечным, объяснив, что за завесой каждой исповедальни уже находится Святой Отец, готовый выслушать их раскаяния, к сожалению, запрещённые выслушивать ей самой. Было также оговорено, что три девушки будут ожидать своей очереди исповедаться.       Настоятельница подала знак — и девушки смиренно разбрелись по местам. Из нарушенного полукруга отделилась одна фигура, и так же, как и все, выбрала себе исповедальню, представлявшую собой деревянное сооружение, внутри которого находился Святой Отец, скрытый от глаз кающегося решёткой и завесой ткани. Монашенка опустилась на колени пред окошком, и тихо начала:       — Я пришла покаяться в своих прегрешениях, Святой Отец.       — Как зовут тебя, дитя божие? — послышался приятный мужской голос явно молодого священнослужителя.       — Сестра Микаса, Святой Отец.       — Есть ли у вас совершённые грехи, в которых вы хотите покаяться мне, сестра Микаса?       — Богу и вам, Святой Отец, — поправила его монашенка. — Я желаю покаяться в греховных мыслях, одолевающих мой разум.       — Можете начать.       — Мне кажется, меня одолевают демоны людских грехов, Святой Отец.       — Они одолевают всех людей, дитя моё, и ты не исключение. Какой именно демон овладевает тобой?       — Я молюсь днём и ночью, Святой Отец, исполняя волю божью, свято прося о прощении и спасении души моей. Однако ночью ко мне приходит Он...       — Кто? Не бойся, раба божья Микаса, здесь тебя не найдут тёмные силы твоих грехов.       — Я думаю, что он мой демон, противостоящий моему ангелу-хранителю, ибо является ко мне во снах под покровом ночи, нарушая принятый мною постриг.       — Являлся ли тебе твой ангел-хранитель, чтобы ты определила, где добро, а где зло?       Девушка на несколько секунд задумалась.       — Нет, Святой Отец.       — Тогда как ты поняла, что являющаяся тебе сущность — зло? Причиняло ли оно тебе боль физическую или духовную?       — Нет, он лишь касался меня, Святой Отец.       — Наяву или во сне? Может, кто-то из других монахинь трогал тебя, когда ты спала?       — Нет, Святой Отец. Все мы спим, одетые в монастырские робы, некоторые в подпоясанных, а есть и такие, что спят во власяницах, смиряющих плоть. Однако прошлой ночью Он коснулся меня, и я проснулась, резко открыв глаза, но рядом никого не было, ибо все предавались сну.       — Где Он касался тебя?       — Могу ли я вам говорить всё без умолчаний, Святой Отец? Аббатиса Матильда будет гневиться, если узнает...       — Вашей надзирательнице запрещено знать о ваших грехах, — строго ответил голос, как-то странно выделив последнее слово, произнеся его сквозь зубы. — Поведай мне тайны, о которых тебе хочется молчать, дитя.       — Он словно боится касаться меня, будто ему больно от этого, — прошептала ему Микаса. — Иногда я, вопреки здравому уму своему, тянусь к нему, но он исчезает, оставляя меня во тьме.       — Тебе плохо, когда он уходит?       — Ему хуже, когда он приходит, как будто он вынужден это делать, но противится. Святой Отец, я думаю, это ангел усмиряет Его.       Микасе показалось, что она услышала глухое рычание по ту сторону занавески.       — Остаётся ли что-нибудь после его ухода?       — Да... — выдавила монахиня, поражённая проницательностью этого человека. — То, чего не должны касаться чужие руки, кроме моих и Господних, каждую ночь, когда таинственный дух посещает меня, выделяет нечто, несвойственное моему телу, даже когда время грязных дней ещё не скоро...       Пред глазами Микасы мелькнуло видение, словно тот, кто сидит, скрытый от её очей, облизнул свои губы.       — Нет мне прощения, Святой Отец, — страдальческим голосом промолвила монашенка. — Пропащая моя душа...       — Не возлагай свои проблемы для решения на волю божью, — ответил ей приятный голос. — Ты сама должна принимать решения, ибо только тебе одной известно, как ты видишь то, что является тебе. Ты зовёшь его «Он», дитя моё. Стало быть, ты видишь во снах мужчину?       — Я зову его мужским именем, ибо я знаю, что предо мной не женщина. Он страдает, и я не могу ему помочь; я могу только молиться.       Увлечённая своим исповеданием, Микаса не заметила, как осталась последней из всех сестёр. Кажется, что её Святой Отец тоже понял это, и поэтому произнёс:       — Пусть дарует тебе Господь облегчение.       — Да простит Господь мою грешную душу.       Девушка встала и, не поднимая головы, направилась к выходу, у которого её ждала настоятельница.

***

      Все монашенки были обязаны жить в одном помещении, где спали, ели и молились вместе. В восемь вечера монахини были обязаны быть на последней за день вечерней молитве. Микаса усердно читала выученный наизусть текст из священного писания, а затем, после того, как отзвонили колокола, легла на жёсткий матрас и стала засыпать, вспоминая напутственные слова своего духовника.       Этой ночью он вновь явился к ней. Однако она не отпрянула, как делала это всегда, а сразу же шагнула навстречу сему явлению.       — Как твоё имя, таинственный дух?       Ответа не было. Девушка почувствовала усиливающийся жар, исходящий от этого существа по мере того, как она приближалась к нему.       — Как мне тебя звать, чтобы помочь тебе?       — Леви.       Во сне всё задрожало, Микаса ощутила на собственной коже ту горечь, звучавшую в грубом голосе её видения, почему-то страдающего от того, что является ей.       Девушка вскочила на месте, не сразу осознавая, что неустанно повторяет названное имя. Её тело била лихорадочная дрожь. Странное шептание разбудило одну из сестёр, матрас которой находился ближе всех остальных к Микасе.       — Сестра Микаса? В чём дело? Тебя снова мучает кошмар?       — Это не кошмар, сестра Авилина.       — Я позову Матильду, она прочтёт тебе молитву, — уверенно пролепетала девушка, вставая.       — Нет, — резко схватив ту за руку, сказала Микаса. — Всё в порядке. Ложись.       Испуганная таким проявлением воли от обычно робкой и послушной Микасы, Авилина прошептала прощение и вернулась на свой матрас.       Это был самый яркий сон, посетивший Микасу за следующую неделю. В наступные дни девушка видела лишь тени, которые (а она была уверена) не являлись Им.       И ровно через неделю после той ночи монашки вновь выстраивались в полукруг в приходской церкви, ожидая своего времени, отведённого на исповедь. Если бы не опередившая её сестра, Микаса снова бы направилась к той исповедальне, однако с некоторой досадой прошла к другой. Она опустилась на колени пред окошком и произнесла привычное:       — Я пришла покаяться в своих прегрешениях, Святой Отец.       — Начинайте, сестра Микаса, — услышала она знакомый голос не без искреннего удивления, отразившегося в её распахнутых глазах.       — Помните ли вы, Святой Отец, мою прошлую исповедь?       — Помню, дитя моё.       — Сегодня я не нахожу ничего другого, кроме как продолжить её, — услышав одобрительный знак, она начала: — Он говорил со мной, Святой Отец.       — Разве Он не говорил с тобой ранее?       — Говорил, однако лишь прикосновениями. Теперь же он использовал человеческий голос.       — Использовал? Как это понимать?       — Он назвал мне своё имя, Святой Отец. Он назвал его вашим голосом.       Ответом на её слова была глухая тишина, нарушавшаяся лишь шёпотом других кающихся монахинь.       — Значит, мои догадки верны, и Он говорил своим голосом? Или, вернее, Вы говорили своим?       Микаса вновь услышала глухое рычание, взволновавшее её разум.       — Я должен был совратить тебя, заставить прелюбодействовать, как это случилось с несколькими твоими сёстрами.       — Так почему никто так не мучается, как я?       — Потому что их демоны не считаются с их желаниями.       — А почему ты считаешься с моими?       — Я наблюдал за тобой слишком долго. И не намерен делить тебя с кем бы то ни было.       — Я не понимаю... Я ведь предана богу.       — Что здесь не понимать? — с некоторой злостью в голосе прошипел он, повышая тон. — Я твой демон. Мне велено поступать в соответствии со своей природой. Меня ничто не может остановить — все молитвы бесполезны. Часами я находился рядом с тобой, когда ты молилась, в надежде, что святость места, где ты живёшь, прогонит меня, заставит покинуть твою душу. Но ты вместо того, чтобы бороться со мной, начала протягивать ко мне руки, и я не властен над собой больше. Моя сила сливается с твоей душой каждую ночь, когда ты зовёшь меня, а твоё тело готовится принять меня.       — Ты хочешь завладеть моим телом? Прогнать мою душу и вселиться в меня?       — Нет, идиотка. У меня есть тело, способное выдержать мою силу. Да и этим я не промышляю. Я страдал от того, что не мог позволить себе заставить тебя совершать то, чего ты не хочешь. Моя воля подчинена твоей воле. Только ты можешь отвязать меня от своей души, часть которой соединилась с моей силой. Тебе нужно просто этого захотеть.       — Тебе мучительно находиться рядом со мной?       — Да, — тихо ответил он. — Я не могу позволить кому-либо коснуться тебя, но и сам буквально горю от желания сделать многие вещи с тобой. Ты могла чувствовать жар, который испытывает моя душа — да, она у меня есть — во снах.       — Тогда что со мной происходит? — шептала Микаса, глубоко раздумывая над тем, что говорил ей Леви.       — Об этом тебе стоит спросить у себя. Каковы твои желания на самом деле? — она слышала тень ухмылки в этих словах. — Я и сам порой не могу разгадать твои мысли, ибо они все скрыты под завесой набожности и веры, которую ты создала и которой поверила. Я лишь желаю, чтобы ты захотела убить меня или...       — Или что? — подхватила монашенка. — Ты же сказал, что не можешь мне навредить, но и заставлять богохульствовать тоже не хочешь. Ты демон, и ты будешь сгорать от того, что не выполняешь своих обязательств?       — У меня нет обязательств. Я не могу применить силу, чтобы получить удовольствие, глядя на твоё падение, ибо для меня это не наслаждение. Наслаждением для меня будет твой выбор, о котором я тебя просил и который ты всё ещё не сделала.       — Пусть дарует тебе Господь облегчение, — не дав ей возможности продолжить, сказал он.       — Хочу взглянуть на тебя, — впервые проигнорировав божественный этикет, сказала она. — Ты не Святой Отец, значит, тебе не пристало скрываться.       Завеса всколыхнулась. Микаса, всё это время не поднимая головы, повернула её влево, взглянув мельком на настоятельницу, которая была увлечена беседой с патриархом. Тогда она приподняла голову и увидела, как ткань отодвигается в сторону.       Пара тёмно-серых глаз сверкнула в тусклом помещении в свете горящей свечи. Его взгляд, как ей показалось, был полон боли, что подтверждали тёмные круги под глазами, свидетельствующие то ли о постоянной работе с пером и книгами, то ли о круглосуточных страданиях.       — Да простит Господь мою грешную душу, — с трудом оторвав взгляд от тех завораживающих глаз напротив, нарочито громче обычного шёпота сказала она, поднялась и вышла, приподнимая длинное монашеское одеяние и ощущая, как меж ног становится неестественно тепло и приятно.