Игры теней и света

      Утром родители Гермионы уехали. Она проводила их в аэропорт, пообещала смотреть за домом, исправно вносить плату за аренду и коммунальные услуги. Смотрела, как они прошли на таможенный контроль и мелькнули ещё раз в толпе. Боль смешалась с облегчением. Она смогла. Она спасла хотя бы их.       Всю домой в такси её одолевали тяжёлые, гадкие мысли. Мерзкое чувство вины и гадкие предчувствия. И Малфой, будь он неладен, будто поселился у Гермионы в голове. Ехать до их городка было довольно долго, но волшебница решила не трансгрессировать — дать себе это любимое время в дороге, когда легче думать, проще успокоиться и жизнь становится как будто понятнее.       За два часа езды понятнее не стало, легче — тоже. Но когда она вышла и открыла двери пустого дома, на душе вдруг стало легко. По крайней мере, двое любимых людей уже были вне опасности. Это, оказывается, немало.       Погода стремительно улучшалась. Видимо, в дементорах не было необходимости, раз её сторожил Малфой. С утренним солнцем вернулись оптимизм и жизнерадостность Пока есть такая возможность.       Люциус ждал её — она поняла это, едва переступив порог. Было в воздухе что-то особенное, неуловимое, присущее исключительно ему. Странно, как за несколько встреч она научилась определять это невнятное чувство.       — Вы на кухне? — спросила она, сбрасывая туфли.       — В гостиной, — раздался насмешливый ответ.        Он поигрывал волшебной палочкой, бесстрастно рассматривая необычное для мага убранство комнаты. Взгляд нарочито беспечный, поза — расслабленная. Люциус Малфой во всей красе. Только иногда нервно дёргался уголок губ, точно он собирался что-то сказать самому себе и не решался.        Гермиона вошла в просторную гостиную, села на диван напротив Малфоя. Становилось жарко, и она сбросила в коридоре куртку, оставшись в джинсах и рубашке. Откинулась на спинку дивана, заставляя себя расслабиться хотя бы физически и вспомнить, что именно она — хозяйка этого дома, а не он.       Слова не шли, казались глупыми и пошлыми. Малфой тоже молчал, рассматривая голову змеи на своей жутковатой трости, точно видел её впервые. Тяжёлое чувство в солнечном сплетении за последние сутки стало для него невыносимым. Стягивалась невидимая пружина. Волшебник поднял нездоровые глаза на Гермиону. Она не выдержала этого тяжёлого взгляда, так контрастировавшего со всем его видом хозяина жизни, и заговорила.       — Я не могу выполнить вашу просьбу.       Люциус презрительно улыбнулся на одну сторону, но взгляда не отвел. Он, в целом, ожидал такого ответа. И приготовил целый список аргументов. Подробный, детальный, с элементами манипуляции. Сейчас, только успокоится этот тоскливый клубок внутри — и он обязательно добьётся желаемого. Но пружина становилось все болезненнее. Интересно, она это чувствует? Хоть отдаленно, хоть немного эта девочка чувствует то же, что и он?       Но Гермиону мало интересовали его аргументы. Она продолжила всё тем же тоном делового человека:       — У меня есть встречное предложение.        Малфой не ответил, не поддержал разговор — поднялся и отошёл к огромному окну, не в силах больше смотреть на неё и ничего не делать. Клубок не успокаивался. Дышать становилось больнее. Нужно что-то срочно предпринять, немедленно. Ослабить это напряжение, что-то сделать, что угодно.       — Вы дадите вашему хозяину правдивую информацию, — продолжила Гермиона.       Люциус снова не ответил. Он смотрел в окно, упёршись кулаком в переплёт, строгий и напряженный. Он и слушал её, и не слушал, и не мог справиться с собой. Гермиона вдруг растеряла всю свою уверенность — ей показалось, что он не воспринимает её слова всерьез, и заговорила быстрее, запинаясь, спеша убедить его в своей правоте.       — Орден отобьёт меня. Сегодня я послала сообщение Люпину, и…       — Ты что, воспользовалась обычной совой?! — вдруг скрежетнул волшебник, оглянувшись на неё.       Девушка дернулась от пренебрежения в его голосе. Злится. На нее? За что? Знать бы, о чем он на самом деле думает! Может, и правда, зря она тут вообще распинается. Прав Рон, старший Малфой — индюк. Она придумывает, как его жизнь спасти, верит ему, вопреки всему на свете, а он…       А он уже ничего не понимает ни в своей жизни, ни в своей душе. Тоскливая пружина в груди требует выхода. Она требует Гермиону, глаза с золотыми отблесками и смех как у дриады.       — Есть более надёжные каналы связи, — голос её прозвучал чуточку обиженно. — Меня Тонкс научила… Впрочем, это не важно. Завтра вечером здесь будет Римус, и мы сможем…       Малфой ударил кулаком переплёт и одновременно с её последней фразой произнёс едва слышно:       — Почему меня так к тебе тянет?..       Гермиона замолчала и замерла. Побледнела, и, судорожно втянув воздух, встала. Если бы он только знал, как её тянет к нему. С первой встречи на Косой аллее. Все четыре года, невозможно, неправильно влечет. И может ли случиться такое невероятное чудо, что это — взаимно?       Люциус так и не повернулся к ней. Уставший, почти сломленный — а ведь всё самое страшное у них обоих наверняка ещё только впереди. Где найдет силы жить дальше тот, кто уже равнодушно выбрал смерть в качестве избавления?       Волшебница подошла к окну и положила дрожащую ладонь на его плечо. Только бы не оттолкнул. Только бы и правда — взаимно. Малфой напрягся, ожидая, когда она уберет руку, но точёные пальцы чуть сжали тонкую ткань камзола. Она шумно выдохнула. Клубок в мужской груди заворочался безжалостной пыткой и потребовал немедленного решения.       Не давая возможности подумать ни себе, ни ей, Люциус обернулся к Гермионе, бросил палочку на подоконник и резко прижал к себе юное тело. Выражение лица его было жестоким. Обнял, устраивая её голову на согнутой руке. Заглянул в удивлённые глаза, прижался губами к ее губам и замер, чувствуя, как блаженно легко становится там, где только что билась тоска. И можно снова дышать, и прижимать её крепче, так, чтобы всю её ощутить собой. Он начал поцелуй — медленный, чувственный, тягучий. Теплые неискушенные девичьи губы, почти не умеющие ответить, непривычно маленькое тело, дрожь в лёгших на его грудь ладонях. Люциус понял, что теряет чувство реальности. Это нужно было прекращать, но сил уже не было. Ему вдруг показалось, что он мечтал об этом поцелуе с первой встречи. Хотя никогда, ни разу он не смотрел на Гермиону как на женщину. Она была ребенком, ровесницей сына… Она ведь ребёнок! Ярко-серые глаза вспыхнули черным, и Малфой сделал шаг назад. Реальность вернулась и оглушила обоих.        — Прости, я не должен был, — сказал он сухо, точно не целовал её только что, а максимум неудачно задел рукой.        Гермиона неровно дышала и, путаясь в мыслях, пыталась подобрать слова, чтобы ответить ему хоть что-то связное. Малфой не стал дожидаться её ответа и вышел из гостиной. Жалобно ахнула входная дверь. Гермиона осталась одна. Наверное, теперь можно плакать.       Но слёзы никак не шли.       Через четыре часа в двери Малфоя постучали. Перехватив поудобнее палочку, он отправился открывать.       — Что ты здесь делаешь? — рявкнул Люциус стоящей на пороге Гермионе и рывком втащил её в дом. — Ты понимаешь, что будет, если тебя, если нас кто-то увидит вместе? Дура ты маггловская!        Он дёрнул её настолько сильно, что волшебница едва не въехала носом в стену пустой прихожей. Идея улыбнуться ему и сказать, что у магглов принято приветствовать новых соседей и даже приглашать на обед, тут же показалась ей бредовой. Особенно после того, как она едва успела выставить перед собой руки, чтобы не заторморзить лицом. Сзади хлопнула входная дверь.       — Зачем ты пришла?       Малфой зыркнул на неё настолько злобно, что Гермиона растеряла всю свою уверенность. Варианты ответа рождались один глупее другого, и она никак не могла выбрать хоть что-нибудь подходящее. Люциус сделал шаг к ней, глаза его нехорошо блеснули.       — Ты понимаешь, что играешь с огнём, ребенок? Зачем ты здесь? И лучше отвечай правду.        Он прав, лукавить бессмысленно. Ни одному из её вариантов он все равно не поверит. Слишком умён волшебник, некогда приближенный к самому Волдеморту.       — Я не могу там быть одной. Мне страшно, мне плохо, — зашептала она, не отводя взгляда от его сумасшедших глаз. — Мне больно смотреть на фото родителей, мне страшно, что за мной придут…       — Ты знаешь, что делать, — перебил её Малфой, — собирай вещи и немедленно уходи туда, где мы тебя не найдём.       Гермиона решительно замотала головой, растерянность сменилась упрямством. Малфой стиснул зубы. Она остаётся, чтобы дождаться этого оборотня. Чтобы найти способ вытащить Малфоя из петли, которую он сам затягивает на своей шее. Маггловка и оборотень спасают аристократа. Унизительно! Насмешливая улыбка зазмеилась по тонким губам.       — Как благородно, — заметил он язвительно, — только никто об этом тебя не просил.       Гермиона дернулась, и золотые отблески в глазах померкли.       — Зачем вы так?       Малфой устало покачал головой и сказал уже ровным тоном:       — Как, Гермиона? Отступись, беги. Со дня на день пришлют ещё людей. Я не смогу один отбить тебя.        Девушка прикусила губу и шагнула к Люциусу, оказавшись ближе, чем это подобало юной леди. Посмотрела снизу вверх — даже сейчас он казался ей необыкновенно высоким. Но Малфой почти сразу отгородился от неё: выровнялся, поднял подбородок — в осанке и взгляде скользнула гордыня, губы презрительно изогнулись. Сработало — Гермиона кивнула, опустила голову и взялась за замысловатую дверную ручку в виде львиной головы.        — Стой, — велел он неестественным голосом, широкой ладонью накрывая и её руку, и львиную голову. Гермиона замерла, ощущая его тепло, которое вновь казалось родным и знакомым. Волшебник приотворил дверь и выглянул на улицу. Произнес шепотом несколько заклинаний и только после этого повернулся к непрошенной гостье.       — Теперь иди.       Девушка сжала губы, стараясь не разреветься прямо здесь, и шмыгнула на гравийную дорожку. Двадцать шагов — и она дома. Как стыдно!       Гермиона сидела на кровати, обняв подушку, и смотрела на противоположную стену. Там висели большие фотографии — она с родителями, с друзьями, с Живоглотом, сбежавшим в конце учебного года. Ей было невыносимо стыдно за всё, что произошло между ней и Малфоем за сегодняшний день.       Сначала она заглушила противный скрипучий голосок внутри себя, собрав, наконец-то, сумку, на этот раз окончательно. На что голосок заявил ей, что она пришла ко взрослому мужчине домой с совершенно непонятной целью, и едва ли не вешалась к нему на шею. Гермиона перемыла посуду, пол в кухне и до вечера перебирала ящики с крупами, что делать особенно не любила. Тогда скрипучий голосок напомнил, что этот мужчина — Пожиратель смерти, которому она почему-то поверила, а она — маггловка. С упорством енота-полоскуна Гермиона сдернула занавески из гостиной, скатерть со стола и все салфетки в доме, и отправила их в стирку. «Он презирает тебя. Он просто обязан тебя спасать, из-за Обета. Ну и потому что трус и хочет перестать бороться», — услужливо сообщил голос. Волшебница сдалась. Бросив пересаживать мамин цветок, она взмахнула палочкой и засыпала землю обратно в горшок. Вымыла дрожащие руки и отправилась к себе в комнату.       И вот теперь она сидела на кровати, и стыд копошился в груди, откусывая по кусочку душу.       Кто-то забарабанил в двери.