Игры теней и света

      Люциус Малфой застегивал рукав рубашки, стоя на чудесном мостике между окнами. Пуговицы — какой только портной придумал их столько! — не слушались и выскальзывали из пальцев, будто живые. Он дёргал тонкую ткань и в итоге, едва не порвав манжет, оставил рубашку в покое.       Гермиона, не знавшая прежде близости, конечно, ничего не поняла и не заметила. Для неё то, что произошло между ними, стало новым и заслуженно прекрасным. Но Малфой был в смятении. Ночь с женщиной не должна быть такой. Не может страсть поглощать душу до состояния невесомости, не может слепить глаза светом простой физический контакт, не может настолько теряться чувство времени в поцелуе. Это было ненормально. И от того тревожило его сильнее всего остального. Если бы Малфой был магглом, он решил бы, что влюбился. Или что никогда так сильно не желал женщину. Или что измена — вот гнилое слово — придала всему остроту. Но он был магом, и развитая интуиция подсказывала, что дело здесь в другом. В чём-то очень важном и непременно дурном.       А ещё хуже, что, несмотря на всю неутешительность обстоятельств, его связь с Гермионой Грейнджер казалась не только неизбежной, но и совершенно правильной. Это неуправляемое притяжение, мучившее его с первой их встречи, не могло быть истолковано как страсть. Невозможно взрослому нормальному волшебнику желать тринадцатилетнюю угловатую девочку. Страсть появилась много позже, совсем недавно, наверное, даже вчера. Но у неё была неумолимая в своей силе основа — притяжение, которое, он знает, испытывает и она. И потому Гермиона всегда чувствует, когда он рядом. Потому он не может не заметить её даже в толпе.        Если бы он с первой встречи знал, что она — маггловка и подружка Поттера, он все равно не смог бы противостоять этому чувству.       Гермиона босиком вышла на мостик и стала рядом с ним. Она надела домашний светлый сарафан, закрывающий её невозможные колени, и собрала волосы в хвост. Волшебница стала рядом с ним и вцепилась пальцами в перила, чтобы не было видно, как дрожат от волнения руки.       — Не молчи, — попросила она чужим голосом.        — Что ты хочешь услышать? Что будет дальше? — горько спросил мужчина, не смея на неё смотреть. Он чувствовал себя скотиной — впервые в жизни.        — Я и так это знаю, — ответила она тускло, ещё сильнее сжимая мраморный изгиб. — Дальше меня отобьёт Орден, а ты вернёшься к ним. И, если нам повезет, мы больше никогда не пересечёмся. Так?        — Так, — ответил он в тон ей.       Гермиона перегнулась через перила, рассматривая пустынную ночную улицу под ними. Этот диалог она проигрывала в голове сотни раз. Ей больно ощущать себя эпизодом, увлечением в его жизни, но она не покажет этого. Пусть думает, что ей тоже — все равно.       — Как символично. Те, кто стоят над пропастью. Что тогда тебя гложет?       Малфой не ответил. Гермиона посмотрела на него снизу вверх и сильнее перегнулась, чтобы рассмотреть что-то на асфальте. В реальности быть отстраненной и равнодушной было в разы сложнее, чем в фантазиях, и волшебница чувствовала, что вот-вот не справится с этой ролью.        — Это тоже — тема отдельного разговора, да? — уточнила она, не в силах терпеть его молчание.        — Да.       — Но он никогда не состоится.       — Скорее всего.       — Ясно, — девушка выровнялась, и от резкого движения лента на волосах развязалась и полетела вниз на асфальт. Волосы рассыпалась по плечам.       — Утром я иду на доклад к Темному Лорду. Я сообщу ему о четверге.       Гермиона кивнула и, безразличным тоном пожелав ему спокойной ночи, вернулась в свою комнату. Малфой спрыгнул со своего подоконника, и мостик, послушный его палочке, растаял в воздухе.       Оставшиеся несколько часов до утра Гермиона провела в ванной, надеясь, что горячая вода смоет с её тела воспоминания о его жадных поцелуях и исступленной нежности, и она сможет жить дальше, не вспоминая больше о Люциусе Малфое. Ничего не получилось.       Утром он вышел из камина в гостиной Малфой-мэнора. Коротко поцеловал Нарциссу, не глядя в её умоляющие глаза, и пошел на доклад к Лорду. Обратно вернулся уже с Роули и Кэрроу. Вечером того же дня Люциус расположился со своими гостями в комнате второго этажа, той самой, к окну которой прежде примыкал мостик. Он незаметно снял защитные чары, чтобы сидящая в темноте Гермиона могла увидеть и сообщить Грюму, сколько ещё Пожирателей явилось за мисс Грейнджер.       — Люциус, дружище, не сбежит эта грязнокровка, садись уже к нам, — позвал его Роули, и в голосе его послышалось чуть заметное превосходство. Малфой едва не зарычал, но сдержался. Подумать только, а ведь прежде он даже не замечал, насколько изменилось отношение к нему бывших товарищей.       — Позволь напомнить тебе, дорогой Амикус, — начал он с непревзойденной язвительностью, — что именно моя самоуверенность стоила мне доверия Лорда. Не повторяй моих ошибок, дружище, — он особенно выделил последнее слово, возвращая Кэрроу его фамильярное обращение.       Кэрроу примолк и передвинул стул ближе к окну. Роули перенес к окну стол. Малфой всматривался в тёмное окно спальни Гермионы, совершенно точно зная, что она не спит.       — Куда она отправится? — спросил Роули, подходя к Малфою с бокалом огневиски в руке.       — Они не говорили, — Люциус взял у товарища бокал и сделал глоток.       — Если бы мы это знали, девчонку можно было бы брать хоть сейчас, — вздохнул Кэрроу и запихнул в рот большой кусок жаркого. — И что, так до утра сторожить?        — Будет надо — до утра, — огрызнулся Роули. Он лучше, чем Кэрроу, понимал, что Малфой имеет все шансы восстановить прежнее влияние. — Не думаешь, что они двинутся раньше? — спросил он Люциуса.       — Совы не летали. Камины мы контролируем. Если то, о чём она говорила с Грюмом, не было шифром, то возможности изменить дату у них не было.       — Они могут прийти за ней раньше и без согласования, — резонно заметил Роули.       Вечером в четверг Гермиона проводила окончательную ревизию маленькой бархатной сумочки, которую брала с собой. Выложила половину книг и добавила зимние вещи. Она сунула руку в глубину сумки и нащупала незнакомый металлический предмет. Волшебница потянула за него и вынула на свет то самое серебряное яйцо. Цепочка блеснула в тонких пальцах. Две половинки медальона легко поддались и, раскрывшись, явили толстую металлическую иглу на простой льняной подушке. Малфой блефовал. Оно просто открывалось и не требовало никакого секрета.       Держать в руках его было неприятно. Пропитанный чёрной магией, необычной и непонятной, бывший крестраж восточноевропейского волшебника внушал отвращение. Игла в яйце, яйцо в утке. Интересно, где искали эту утку те, кто убил этого мага?       В двери требовательно постучали, и Гермиона, сунув яйцо в сумочку, поспешила к дверям.       — Кто?       — Открывай, времени нет, — ответил Грюм, и она с облегчением потянулась к дверной ручке.       Грозный Глаз вошёл, уже привычно царапая посохом паркет.       — Готова? Хорошо, — прокаркал Грюм, глядя волшебным глазом сквозь собственный затылок. — Так… Теперь послушай меня, — его глаз обратился к Гермионе. — Если ты желаешь нам и ему добра, бей в полную силу. Поняла?        Гермиона от удивления открыла рот и так и осталась стоять. Грозный Глаз хмыкнул и открыл двери, неловко вываливаясь в ночную прохладу.       Они взмыли над домом Гермионы на двух фестралах, никто, казалось, и не думал их преследовать. Гермиона даже осторожно оглянулась, но в ночном небе никого не было видно. Спросить Грюма волшебница не решилась, и только сильнее обхватила скользкую костлявую шею скакуна.        На вылете из её родного городка сразу четыре всадника на метлах бросились к ним, и Гермиона от испуга вскрикнула и едва не упала с фестрала.       — Эй, Гермиона, держись, — крикнул Фред Уизли, хватая её за воротник откуда-то сверху и усаживая обратно.       В остальных всадниках она узнала Джорджа Уизли (девушка не была уверена, что не перепутала близнецов), Люпина и Тонкс.       — Готовы? — гаркнул Грюм и, не дожидаясь ответа, развернул фестрала в воздухе. Раскатистое «Гоменум Ревелио» внезапным ветром охватило добрый километр ночной тьмы позади них. И этот ветер сделал видимыми троих волшебников на метлах — Малфоя, Роули и Кэрроу.       — Ступефай! — первым среагировал Люпин. За ним в бой бросилась Тонкс, и сразу же подключились Уизли и Гермиона. Грюм тем временем обыскивал остальные направления, но кроме троих Пожирателей, за ними никто не следил и не гнался.       Силы были неравны, но их преследоватили не собирались отказываться от долгожданной добычи. Зелёная молния Авады Кедавры, выпущенная Люциусом Малфоем, должна была пролететь над головой Гермионы. В последнюю секунду юная волшебница, посылая в Роули заклятие, подняла фестрала на дыбы, и выстрел Малфоя угодил в шею животному. Полулошадь дернулась и начала падать вниз вместе с Гермионой на спине.       Люпин бросился вниз, ненавидя скорость своей метлы, а Грюм выпустил в Малфоя Ступефай. Люциус отразил его, но прожигающая боль в правой руке, перешедшая уже на плечо и грудь, горячей волной покатилась к горлу и левой руке, которой он держался за древко метлы. С рыком он разжал пальцы и упал с метлы в темноту.        Люпин поймал Гермиону за волосы, неудобно перехватил за руку и, не в силах затащить её на метлу, спустился с ней на землю.       Битва в воздухе прекратилась — видимо, остальные сумели-таки отбиться.       — Жива? — задыхаясь, спросил Люпин.       Гермиона с надсадным всхлипом бросилась в объятия друга и учителя.