Игры теней и света

      Люциус Абраксас Малфой, аристократ и герой войны, сидел в своём кабинете в Малфой-мэноре и рассеянно слушал Министра Магии Кингсли Бруствера. Министр длинно, скучно и витиевато говорил, убеждал и доказывал, а Малфой, бесцельно блуждая взглядом по кабинету, все больше погружался в собственные мысли.       За два года, прошедших со дня победы над Волдемортом, его жизнь изменилась сильнее, чем он мог когда бы то ни было предположить. В награду за помощь в свержении Темного лорда, спасение Гарри Поттера и его друзей, шпионаж против Волдеморта, участие в битве за Хогвартс на стороне Ордена Феникса, он был не просто помилован властями, но и практически поставлен в один ряд с членами Ордена.        Нетривиального героя из Малфоя с удовольствием сделала пресса. На фоне остальных — юных и неиспорченных — он выглядел восхитительно интересно и небанально. А оттененный зверствами бывших соратников, стал прямо-таки магнетически притягательным для любого служителя пера. Говорили и о его преступлениях, но как-то невкусно, и ореол героя с темным прошлым только усиливался. Люциусу было наплевать на ореол — газет он не читал, из поместья выходил редко.        Нарцисса также не осталась без внимания прессы, и даже Драко регулярно мелькал на страницах газет, но, скорее, оба за компанию с Люциусом, нежели как самостоятельные медийные фигуры. Драко шумиха льстила, Нарциссу раздражала. Когда Хагрид принёс якобы умершего Гарри вот двор разрушенного Хогвартса, миссис Малфой, сделавшая свой выбор, заставила Драко сменить сторону, и о том, что это произошло в последний момент, после войны уже никто не помнил — палочки всех троих Малфоев немало поспособствовали победе в утренней схватке. Но выставлять из-за этого их жизнь на всеобщее обозрение Нарцисса не желала. Война едва не стоила ей сына, война почти уничтожила её мужа, и отняла у нее самой столько душевных сил, что двух лет оказалось недостаточно, чтобы восстановиться и жить спокойно и размеренно. Её мучили кошмары и головные боли, она потеряла вкус к жизни. Если бы не домовые эльфы, она, вероятно, забывала бы поесть и поспать, часами пропадая в детской.       Инициатором оправдания Малфоев после войны выступил Гарри. Перед ограблением сейфа Беллатрисы Лестрейндж Гермиона дала друзьям по глотку Феликса, «жидкой удачи», отлив больше половины на следующий раз, и рассказала о Непреложном Обете, принесенном Люциусом, о том, что он дал ей зелье, и как она вынесла из особняка Малфоев палочки. Рон, выслушав, долго и замысловато ругался. У него возникло предостаточно вопросов к Малфою, но он оставил их при себе. Тем более, что их на тот момент ждал Гринготтс. Гарри подругу услышал, и при первой же возможности вернул бывшему врагу долг. Как, впрочем, и Снейпу. Правда, сразу ребята так и не поняли, почему он оставил Феликс именно для них, решили, что Гермиона неверно услышала или истолковала слова Малфоя, и только воспоминания профессора в Омуте Памяти расставили для них все по местам.        Всего этого Малфой, конечно же, не знал, но общий ход мыслей Гарри Поттера ему был ясен. Его спасают — он спасает. На него нападают — он нападает. Чрезвычайно взаимный юноша. И именно этот юноша на одном лишь своем слове спас всю семью Люциуса Малфоя. Последний чувствовал себя обязанным, потому едва ли не опозоренным, но как отдать такой долг не представлял, и просто забыл о нем до удобного случая, если таковой подвернётся.       Все два года старший Малфой щедро спонсировал проекты Министерства, завоёвывая себе и своей семье место в правящей верхушке Магической Британии. Вот и сейчас он слушал очередную идею Кингсли, не понимая, почему к нему вообще пришли. Ответ, по мнению Люциуса, лежал на поверхности уже два года, но чистоплюй Бруствер не желал этого видеть. Малфой вздохнул, вернувшись мыслями к разговору, и принялся объяснять.       — Кингсли, ты сам понимаешь, что такие суммы — это два-три моих сейфа в Гринготтсе. А он у меня всего один. Поэтому собираешься, летишь в Азкабан и говоришь с Роули, Амбридж, Долоховыми, Кэрроу и Макнейрами — для начала. Их денег хватит, чтобы построить и запустить что угодно.       — Ты предлагаешь заключить с ними сделку? В обмен на что?       — На свободу, — равнодушно отметил волшебник. Министр метнул в Малфоя тяжёлый взгляд. Люциус поморщился.       — Прекрати, Бруствер, я не о них пекусь. Предложи им свободу лет через пятьдесят-семьдесят-сто. И без палочек, под надзором, как школьникам. Вместо пожизненного получить возможность дожить хотя бы старость спокойно… Они согласятся. Не все, конечно. Но те, что я назвал, могут. Даже почти наверняка.       Министр Кингсли задумался.       — Хорошо, я подумаю. Это звучит очень здраво. Подошлю к ним Гермиону — эта и мертвого уговорит.       Люциусу показалось, что он пропустил удар, и вражеское заклятие застало его беззащитным. Горло тяжело сжалось, не впуская воздух. Гермиона. Глаза с золотом и смех как у дриады. Двадцать шесть месяцев никто не произносил её имени — и можно было дышать, жить, обнимать жену. Гермиона. Она снилась ему все два года, каждую ночь, и реалистичность этих снов сводила с ума. И каждое утро, осознав реальность, он заново принимал решение не искать встреч с ней. Нарцисса и Драко спускались к завтраку, гувернантка-вейла Анж приводила дочь, и жизнь входила в привычное русло — до следующей ночи. Гермиона. В светской хронике «Пророка» она мелькала на официальных мероприятиях Министерства под руку с рыжим аврором Уизли и, изредка — каким-то болгарином. Говорят, в неё влюблена половина Министерства. Говорят, она сделает блестящую карьеру. Говорят…       — Говорят, она замуж собирается?       — Кто, Гермиона? — Бруствер отвлекся от списка, который быстро набрасывал пером, — Ну, я так понимаю, да. Она молчит как единорог, мы даже ставки делаем, кто счастливчик.       Малфой безразлично кивнул и забрал у Киннсли список.       — О Лестрейнджах не мечтай. Они не согласятся, — он вычеркнул фамилию.       — У них у всех пожизненное, миловать, даже когда им стукнет двести, нельзя. Потомков на свободе нет. Их сейфы давно можно было бы конфисковать, но гоблины не разрешают. Если их…       — И не разрешат, — Малфой отложил перо и скривился, будто от зубной боли. Он расслабился, сболтнул лишнего. А Бруствер не дурак. Совсем не дурак.       — Что ты имеешь в виду? — Кингсли наклонился над столом, пытаясь в глазах собеседника прочесть ответ на свою странную догадку.       — Только то, что сказал. Денег Лестрейнджей тебе не видать. Закрыли вопрос.       Кингсли выразительно хмыкнул и откинулся в старинном кресле. Чего ещё ждать от Малфоя! Волк может носить овечью шкуру сколь угодно долго, но она ему не заменит его собственную.        Распрощавшись, мужчины покинули кабинет. Люциус проводил гостя до камина и, едва Министр скрылся в языках зелёного пламени, закрылся в одной из гостевых комнат.       Прошлое затягивало его в старшую трясину, и ему нужно было много огневиски, чтобы выбраться из нее. Но алкоголь не принес ни облегчения, ни уж тем более забытья. Малфой наливал себе бокал за бокалом, и все равно оставался трезвым. Он уже знал, что после снов сегодняшней ночи проклянет все на свете.       В последний раз они виделись с Гермионой в Хогвартсе, второго мая девяносто восьмого. Когда Волдеморт озвучил первый ультиматум и дал школе время на то, чтобы выдать Гарри Поттера, Люциус Малфой быстро набросал на клочке бумаги силы Темного лорда, и с какой стороны кто будет атаковать. К некоторым пунктам он дописал редкие контрзаклятия, которые должны были помочь с теми или иными магическими существами. Волшебник трансфигурировал бумагу в крошечную птичку и послал Гермионе.       Пичужка несколько раз ударилась о магический защитный барьер, которой как раз воздвигали вокруг школы. Она прошмыгнула, наконец, под рукой Слизнорта и через окно влетела в школу. Ещё спустя минут десять синевато-серая пташка села Гермионе на плечо.       От неожиданности юная волшебница, постукивавшая носком ботинка по мраморному полу в ожидании, пока Рон откроет Тайную комнату, подпрыгнула и взвизгнула. Счастливая Плакса Миртл тут же показалась из своей кабинки.       — Убили? — восторженно спросила она.       Рон шикнул на призрак и уставился на птицу, доверительно перешедшую волшебнице на подставленную ладонь.       — Гермиона, это что-то не очень хорошее. Это что-то странное.       — Глупый мальчик, — вздохнула Миртл, — ну конечно странное, она же не живая.       Гермиона заглянула в неестественные, будто кукольные глаза птицы и засмеялась.       — Как же я сразу не поняла! Это трансфигурация. Фините Инкантатем!       Пичуга сверкнула перьями и обернулась скомканным листком бумаги. Почерк Малфоя волшебница узнала сразу. Тот самый, которым оставлены пометки на списке предметов на третий курс, с резким росчерком «т».       — Это от Малфоя, — сказала Гермиона совершенно спокойным голосом. — Нужно срочно отдать МакГонагалл, это важно.       — Сначала чаша, — возразил Рон, с пятой попытки открывая Тайную комнату.       Увидели друг друга Люциус и Гермиона уже утром. Когда принесли Гарри, и когда победа, казалось, ускользнула навсегда. Стоя в первых рядах двух армий, они вели одними глазами только им понятный диалог.       — Это конец?       — Да, наверное.        — Что мне делать?       — Я не знаю.       — Нужно сражаться, нужно сейчас же, что-то…       — Нет.       А потом вдруг оказалось, что ничего ещё не кончено. Гарри жив, а в палочках ещё довольно магии. И битва разгорелась с новой силой. И у них были все шансы на этот раз победить. Малфои схватились за палочки и бросились на прежних соратников: сначала Люциус, за ним Нарцисса подтолкнула Драко и вступила в бой сама. Благо, её сестра уже умчалась в замок за Невиллом и не видела их предательства.       А потом всё закончилось. Как-то сразу, мгновенно. Лорд повержен, и сражение погасло. Люциус обнимал жену и сына посреди Большого зала, скупо отвечая на вопросы и не обращая внимания на презрительные взгляды. Гермиона стояла на полуразрушенных ступенях и смотрела на него. В копоти и крови, уставшая, но победившая Гермиона Грейнджер была ещё ближе и желаннее, чем год назад. И потому Малфой отвел глаза.