Игры теней и света

      Утро после визита Министра Малфой встретил на паркете всё той же гостевой спальни. Он сидел на полу, опираясь спиной о кровать, злой, небритый и нетрезвый. Постельное белье было скомкано и сброшено, на подушках валялись пустые бутылки от огневиски, камзол и палочка. Ложиться спать волшебник больше не рисковал. Стоило закрыть глаза, как он снова и снова видел нож Беллатрисы в женской груди и в бессильной злобе сжимал в руках плотную ткань залитых кровью одежд Гермионы. После пятой провальной попытки уснуть ему показалось, что липкая красная жидкость осталась на руках на яву. Люциус лихорадочно оттирал ладони простыней, тяжело дыша и краем сознания понимая, что сходит с ума.       Рывком поднявшись со ставшей ненавистной кровати, он открыл дверь в ванную и остолбенел. Избитая, в рваной длиной рубахе и со спутанными волосами на него умоляюще смотрела Гермиона. Губа у неё была разорвана, засохшая кровь тянулась по подбородку некрасивым пятном. Сгорбленная, затравленная и изможденная. Волшебница облизнула раненую губу, на секунду опустила глаза и снова обожгла его умоляющим взглядом.       — Помоги мне, — проговорила она едва слышно и без сил рухнула на пол.       Видение рассеялось. Малфой стоял в одиночестве на пороге ванной комнаты и хватал ртом воздух. Это уже выходило за рамки человеческие и волшебные.       Мужчина тяжело опёрся о каменную раковину, принуждая себя дышать ровнее. Ему до зубовного скрипа хотелось трансгрессировать к Гермионе. Убедиться, что она жива, что нет этой рубахи и засохшего кровавого пятна. Забыть о своем долге и забрать её у всех женихов в мире.       Холодный душ вернул здравость мыслям. Спать нельзя. Впрочем, к бессоннице он давно привык. Хуже было другое — пришло время что-то решать. Перспектива поехать кровлей оказалась вдруг пугающе близкой. В девять утра волшебник привел себя в порядок, собрал по кускам самообладание и отправился в больницу святого Мунго.       Кабинет Парвальда Паркинсона находился на пятом этаже. Малфой постучал в синюю дверь и, дождавшись позволения войти, шагнул внутрь прямо сквозь нее.       — Люциус! — радостно воскликнул высокий старый волшебник в малиновой мантии поверх лимонного костюма. Целитель встал из-за стола и поспешил к гостю, наступая на ходу на свою длиннющую бороду.       — Профессор, — не менее душевно отозвался Малфой, обнимая старика и выдавливая из себя уставшую улыбку.       — Ну, рассказывай, — Паркинсон усадил Люциуса в кресло, организовал чабрецовый чай и уселся в кресло напротив, разом собравшись, — тебя к бывшему преподавателю тыквенной пастилой не заманишь, значит, что-то случилось.       — Случилось, — вздохнул Люциус, устраивая рядом с креслом трость, — только я не знаю, с чего начать и что именно рассказывать.       Старый целитель улыбнулся в бороду. Лет тридцать назад, когда он преподавал двухгодичный курс первой целительской помощи в Хогвартсе, Люциус Малфой был его любимым учеником. Умный, ироничный, с нестандартным мышлением, юный Люциус Малфой сразу нашел общий язык с новым преподавателем. Ни разу в жизни он не лез за словом под мантию, а теперь сидит, не знает, на чем остановить взгляд и совершенно не может совладать с собой и своими мыслями. Паркинсон потеребил бороду костлявыми узловатыми пальцами.       — Если не можешь рассказать всё, начни с того, почему ты пришел именно сегодня. Ты несколько помято выглядишь.       — Не спал ночь, — подтвердил Люциус. — Профессор, дело вот в чем… Так случилось, что лет семь назад я познакомился с одним ребенком, девочкой. Меня не покидало чувство, что я знаю её долго, очень долго. И очень хорошо. Я думал, что просто встречал прежде, дочь кого-то из знакомых, или ещё что. Это оказалось не так. Есть какая-то связь. Очень сильная, неправильно сильная. Потом, — Малфой длинно выдохнул, — потом начались сны. Тяжёлые, непонятные, ничего не имеющие общего с реальными событиями, но очень реалистичные и детальные. Сначала очень редко…       — А сегодня из-за них ты уже не спал?       — Именно.       Старый волшебник задумался, сложив пальцы домиком. Он помолчал несколько секунд, обдумывая вопрос:       — Скажи, мой юный друг, когда ты видишь во сне этого ребенка… Уже не совсем ребенка, я полагаю… Она точно такая же, как в реальности? Возраст, внешность, общее ощущение?       Малфой покачал головой.       — Она старше, хотя не намного. Темнее волосы, взгляд другой. Мне кажется, это будущее, хотя… я никогда не имел склонности к прорицанию, да и в нашем роду не было ясновидящих. По крайней мере, двадцать четыре поколения точно.       Теперь головой покачал старый профессор.       — Будущее никогда не бывает навязчивым, потому что его ещё нет, Люциус. Навязчивым бывает только прошлое.       Поднятая бровь была ему ответом. Паркинсон встал, потом положил руки на подлокотники кресла и снова сел. Взял чашку за тонкое ушко, повернул на блюдце и оставил в покое. Малфой терпеливо ждал, наблюдая за манипуляциями целителя.       — Прошлые жизни и параллельные миры обыкновенно не тревожат волшебников. Я знаю, что официальная магия не признает теории реинкарнации, не перебивай. Я слишком долго живу и слишком много видел ментальных магических нарушений, чтобы с ней согласиться. Так вот, обыкновенно прошлые воплощения о себе не напоминают. Ну, или не напоминают настолько остро, скажем так. Исключение — эффект гиппогрифа. Соединение несоединимого. Аналогия проста. Как скрещение коня и грифона, которое долгое время считалось невозможным, дало миру этих существ, так и здесь… Большие долги в прошлых жизнях проявляются в следующих, и часть событий принадлежат этой, новой жизни, а часть — отыгрывается из прошлой, только в новых декорациях. С одной стороны это кажется невозможным, с другой — …       — Остановитесь, профессор. Кому и что я должен? — прервал его Люциус, не в силах больше слушать.       — Я не знаю, мой дорогой друг. Я видел эффект гиппогрифа всего лишь дважды в своей жизни. И оба раза было слишком поздно что-либо исправить. Все, в чьей жизни он проявился, погибли.       Малфой сухо кивнул.       — Увы, Люциус, решение мне не известно. Это очень тонкие игры времени и души. Их законы не известны ныне живущим людям.       Люциус опустил голову и ощутил, как из глубины грудной клетки к солнечному сплетению подбирается тревога.       — Вы должны меня простить, профессор. Мне нужно идти.       Паркинсон подскочил и снова засуетился вокруг бывшего ученика. Он заговорил очень быстро, боясь, что гость уйдет, не дослушав до конца.       — Я могу предложить вот что, мой друг. Чтобы бороться с чем-либо, важно точно знать, с чем вы боретесь. Эффект гиппогрифа никогда не работает для одного человека, минимум, я повторяю — минимум двое, связанные чем-то очень важным и нерешённым. Наверняка эта девочка тоже видит сны. Поговорите с ней, сравните ваши воспоминания. Возможно, вместе вы найдете ключи…              Малфой на ходу застегивал тонкий летний плащ. Ему немедленно нужно было уйти из кабинета за темно-синей дверью и обо всем тщательно подумать. В груди стянулась знакомая пружина. Разговор с Гермионой должен состояться сегодня же.       «Когда вместо снов придут видения, знайте, что времени осталось очень мало», — сказал целитель на прощание. Люциус не стал сообщать старику, что видения уже были.       В приемном покое Малфой едва не врезался в какого-то рыжего мальчишку, и, пробурчав что-то, соответствующее моменту, прошагал дальше. Уже на выходе он обернулся: среди целой толпы без умолку галдящих рыжих мелькнули знакомые очки. Пружина затянулась туже. Почему-то он сразу подумал о Гермионе, но мысль отбросил. На всякий случай пересчитал по головам Уизли, отнял мертвых — сошлось. Значит, они здесь не из-за одного из их клана.       — Мистер Поттер? — протянул Люциус полувежливым тоном, подходя к обладателю очков, и едва заметным кивком здороваясь с Артуром, — рад видеть. Вы не уделите мне минуту?       Юноша, как и весь рыжий курятник, был всклокочен и взволнован. Рядом с ним трясся его закадычный дружок. Люциус поборол желание сказать какую-нибудь гадость.       — Мистер Малфой, приветствую, — растерянно ответил Гарри, шагая в сторону от Уизли, — простите, сейчас я не могу ни о чем с вами говорить, у нас тут беда. Гермиона…       — Что с ней? — спросил мужчина слишком поспешно.       — Она не проснулась утром. Мы сразу сюда. Ждём, что скажут целители. Простите ещё раз, я пойду.       Целители показались на лестнице в ту же минуту, избавив Люциуса от необходимости придумывать повод задержаться в приёмной.       — Боюсь, это драконья оспа, — развела руками невысокая горбатая волшебница, остановившись около Артура и Молли Уизли, вероятно, решив, что они — родители Гермионы. — Форма латентная, потому сыпи и нет. Мы проводим стандартную терапию, но драконья оспа во взрослом возрасте может быть крайне опасной.       — К ней можно? — подал голос Гарри, но целительница покачала маленькой головой.       — Никаких посещений, это исключено. Отправляйтесь домой, мы сообщим, когда что-то будет известно.       Горбунья удалилась, за ней поспешили ее помощники — целая толпа молодых волшебников в лимонных костюмах.       — Вот так я отметила день рождения, — грустно протянула Джинни и, взяв Гарри за руку, пошла к выходу из приемного покоя. Дождавшись, когда все Уизли покинут больничный холл, Малфой рванул обратно к лестнице.        Ведьма, охраняющая от незваных гостей третий этаж, где лежали пострадавшие от волшебных инфекций, получила в спину мощный Конфундус. Бедная до того потеряла чувство реальности, что даже не заметила скользнувшего мимо нее волшебника. Она с трудом добралась до своего стола и села мимо стула, обхватив голову руками.       Палату Гермионы он нашел без труда. На всякий случай бросил на двери запирающее заклятие и в два шага оказался у кровати с оливковыми простынями.       Гермиона, бледная до синевы, спала, лёжа на невысокой подушке. Под глазами и на висках лежали тени. Малфой тяжело вздохнул. По крайней мере, не было кровоподтёков и разорванной губы. Холодные девичьи пальцы вцепились в оливковый лён. Веки подрагивали — ей что-то снилось. И он, как никто другой, понимал, что именно грезится юной волшебнице. Драконья оспа, говорите? Да если бы!       Люциус опустился на край постели, отцепил испуганную ладонь от простыни и прижал к своему лицу. Пальцы замерли и расслабились. А ведь он совершенно забыл её руки за эти годы. Вечно холодные и немного нервные ладони, коротко обстриженные ногти на музыкальных пальцах. Эти первые секунды встречи, пусть и такой жуткой, нужно было пережить, продышать. На секунду забыть, что она ему не будет принадлежать никогда. Наконец, Люциус заговорил низким шёпотом:       — Ты слышишь меня, ребенок? Сражайся. Дай мне время, Гермиона, прошу тебя.       Он прижал ладонь к губам и зажмурился. Где-то за окном крикнула птица. Люциус положил безвольную руку на одеяло и, не оглядываясь, вышел прочь.