Игры теней и света

      Малфой с отвращением рассматривал серебристый бантик на своей туфле. Бантик, в свою очередь, жизнерадостно поблескивал в свете камина и свечей, и понятия не имел, что вызывает столько отвращения. Люциус вздохнул. Нужно будет при первой же возможности переодеться во что-то более удобное, если только оно существует в этой нелепой реальности. Да даже если не существует! Не хватало ещё в самый ответственный момент какого-нибудь боя снова запутаться в шпаге или кружевах. И ещё обязательно нужно потренироваться с палочкой. Сразу, как только они всё выяснят.        На душе было тревожно. Чувство тянущей тоски, так часто владевшее им в присутствии Гермионы, сменило скользкое предчувствие скорой беды. В груди ползала холодная змея опасности, грозя в любую секунду ужалить сердце. Было страшно.       Он только что закончил короткий рассказ об эффекте гиппогрифа и, усевшись в высоком кресле, молча ждал, когда заговорит Гермиона. В обтянутой шелком гостиной Филиппа Лестрейнджа жадно поедал дрова огромный камин. Облитая неверным светом свечей, мерцала посуда с поздним ужином, к которому так никто и не притронулся, отливали медью канделябры. Огромное зеркало в тяжёлой оправе в полутьме казалось порталом в другой мир. Люциус несколько раз нехотя смотрел на себя в темную амальгаму — и каждый раз сначала не узнавал, сжимал палочку, но тут же и расслаблялся. Это был, безусловно, он, Люциус Малфой. Лет на пятнадцать моложе, грехов на триста беззаботнее. Волосы его были острижены короче, чем он привык, и, так же, как и тонкая бородка и выбритые по последней версальской моде усы, во мраке казались нереально глубокого чёрного цвета. Понимание, что Гермиона полчаса назад почти призналась в любви не ему, но его копии, ненадолго развеселило Люциуса, следом царапнула злость - ведь Филипп, всё же, Люциусом Малфоем не был. Надо же, как причудливо играет время — именами, лицами и сюжетами. Жаль, что игры эти все больше заканчиваются трагедиями.        Гермиона стояла у окна и молчала, вглядываясь в темноту грязной парижской улицы. Снег таял в помойной слякоти мостовой, задерживаясь лишь на крышах и деревьях. Вьюга улеглась, ветер стих, и с неба падала мелкая острая крупа. От окна тянуло сыростью и холодом, но Гермиона была этому только рада. Гостиная к их приходу оказалась жарко, неприятно душно натоплена гигантским камином, но от окна шла блаженная прохлада, помогающая ей думать. Плечи в вырезе изумрудного платья мёрзли, веер впивался в крепко стиснутые пальцы.       — Значит, если бы не эффект гиппогрифа, ничего бы не было… между нами?..— прошелестело от окна. Малфой поднял голову. Задумался, дёрнул плечом и уклончиво ответил, тщательно взвешивая слова:       — В любом случае, ребенок, это было бы иначе.       Гермиона сердито крутанулась на месте, теряя сдержанность, и непривычно черные глаза впились в Люциуса. Она со злостью зашипела:       — Прекрати, слышишь, немедленно прекрати меня так называть! Здесь я младше тебя всего на десять лет, а не на двадцать, как дома! И даже там, помнится, это не помешало тебе…       — Двадцать пять, — поправил волшебник ровным тоном.       Гнев Гермионы умер в горле. Её подбили на взлёте, дальше злиться как-то не выходило. Она сглотнула и спросила удивлённо:       — Так ты старше моего отца?..       Малфою нечего было ей ответить. Гермиона смотрела на него, будто видела впервые — и вдруг смутилась. Люди старше родителей всегда кажутся детям очень старыми, рождёнными до начала времён. Другой мир, другая жизнь. В которой она, и правда, только ребенок. Четверть века разницы! Разве возможно в такого влюбиться?       — Ну вот, — растерянно сказала она и пожала плечами, которые всё ещё мёрзли в глубоком вырезе зелёного платья. Люциус недовольно поморщился. Ему казалось, что все должно было быть гораздо проще, что уж в Гермионе он точно найдет союзника. А он сидит здесь истуканом и не знает, как вести разговор, как заставить себя не смотреть на напряжённые руки или тонкие ключицы, которые он мог, казалось, переломить одним пальцем. Не обнимать взглядом затянутую в корсет талию. Не позволять себе мечтать о ней — не время, не место, не та ситуация. А она — та, которая не меньше него должна быть заинтересована выжить, хмурится, топорщится, и за что-то на него то ли злится, то ли обижается. Одно слово — ребенок.       Веер затрещал в пальцах Гермионы. Она нервно схватила его с дивана, едва вошла в гостиную, отгораживаясь за огромными перьями от внимательного взгляда и насмешливой полуулыбки Малфоя, а теперь терзала, не понимая, как себя вести. Как с ним говорить, в конце концов? Как с бывшим врагом или случайным любовником? Как с первым и единственным мужчиной или невольным соратником в борьбе с причудами времени? Она пыталась дружески — а выходили полуупрёки. И когда Малфой, наконец, заговорил с ней деловым будничным тоном, Гермиона выдохнула — правила игры были понятны.       — Гермиона, если тебе не трудно, сядь в кресло, будь добра.        Волшебница послушалась и упала в лиловые подушки напротив него, бросив многострадальный веер на колени и сложив руки на груди.       — Села. Дальше?       — Дальше — нам придется сейчас обсудить вещи не самого приятного толка. Чтобы понять, что нужно исправить здесь. Хотя, мне кажется, я уже…       — А если я не хочу, — девушка чуть подалась вперёд, не расплетая рук, — если я намерена остаться здесь, в этом мире?       — Это вряд ли. Тебе, точнее, Джованне, боюсь, не долго осталось. Я видел её — во сне и видениях, — он помедлил, то ли для эффекта, то ли собираясь с духом, — мертвой. И видел слишком часто. Если ты не проснешься в нашем мире — погибнешь здесь. Равно, как и я.       — Я тоже видела сны, — глухо ответила Гермиона, нервно сжимая ткань неудобного платья, — но только в них не было смерти. Было много отчаяния и боли. И ты с… Я страшно от них устала за эти два года. Засыпать не хотела…       — Гермиона…       Волшебница вскинула испуганный взгляд, услышав в его темно-синем голосе грустную нежность. Малфой не справился с самообладанием — его глаза загорелись черным светом, отчаянным и ласковым одновременно. Сердце предательски застучало, и Гермиона ещё сильнее вцепилась в юбку.       — Не надо, слышишь? Один раз я уже поверила тебе, — резко ответила она.       — Ты ничего не знаешь, — мягко возразил Малфой, сжимая пальцами переносицу, но Гермиона уже поднялась на ноги. Деловой разговор снова катился к гриндилоу.       — Я не знаю? Ха-ха! О, я всё знаю! В газетах после войны только ленивый не писал о маленькой мисс Малфой! Юная наследница, магический талант, дитя войны и двух героев! Ты пришел ко мне с этим своим идиотским мостом, оставив дома беременную жену! Или она уже родила тогда? Мерлин, как это вульгарно, пошло, мерзко!       Малфой смотрел на Гермиону, плевавшую слова, будто пощёчины раздавая, и молчал. Заставляя себя не думать о ней три последних года, он даже не предполагал, что девочка может быть настолько на него обижена. В его понимании, всё, что произошло между ними, было предельно честным: он ничего не обещал, силой не тащил, даже не соблазнял, в общем-то. Гермионе не за что так на него злиться. Он вообще был с ней откровенен, как ни с кем. Волшебница быстрым шагом перемещалась по гостиной, переставляя безделушки с одной поверхности на другую, иногда что-то роняя. Сжатые в тонкую линию губы, хаотичные движения, лихорадочные глаза — никогда ещё Люциус не видел её такой яростной и очаровательной в этой ярости.       — Ты ничего не знаешь, — повторил он спокойно и твёрдо, — Дельфи не моя дочь.       Гермиона затормозила на середине комнаты и неприлично захохотала, всплеснув ладонями, выронив статуэтку и едва не потеряв равновесие на непривычных каблучках. Огоньки свечей в ближайших канделябрах взметнулись от движения её юбок.       — Что я слышу, какие откровения! Нарцисса тоже наставила тебе рога? Поздравляю, мистер Малфой! Ну, зато вы квиты! — воскликнула она с показным ликованием и снова засмеялась.       Лицо Малфоя окаменело. Дьяволица, а не женщина. За маленькой растерянной гриффиндоркой такого умения выводить его из себя одной фразой не водилось. Он уже готов был наговорить в ответ много такого, о чем тут же пожалел бы, но только шумно выдохнул. В конце концов, она права. Нельзя с едва оперившимися птенцами играть в те же игры, что со взрослыми птицами.       — Это приемный ребёнок, не Нарциссы. И тебе лучше не знать, чей.       — Не Волдеморта же, — фыркнула Гермиона. Малфой не успел отвести глаза, и волшебница, прочитав в них ответ, почувствовала, как уплывает из-под ног земля. Гермиона побелела и на всякий случай ухватилась за спинку вычурного дивана.        — И если ребенок в твоём доме, значит, она дочь…       — Беллы, — закончил за нее мужчина, — я не хотел тебе говорить.        Гермиона, будто не замечая ничего вокруг, обошла диван, за который держалась, и мягко опустилась на подушку. Подняла на Малфоя затравленный взгляд.       — Дочь… Его наследница?.. И ты, конечно, ты… Кто ещё… Ну, и когда у нас новая война по расписанию?       Малфой рывком поднялся и поправил непривычно короткие волосы.       — Не знаю.        Он отвернулся и занял её место у отрезвляющей прохлады окна. И правда, здесь думалось как-то легче, а, главное, можно было смотреть на заснеженные крыши и не смотреть на Гермиону. Он собирался с мыслями целую минуту, и, наконец, начал свой рассказ.       — Когда Дельфини родилась, я молился всем богам, чтобы она оказалась сквибом. Не услышали. Дочь двух настолько сильных магов… В полгода она уже вытворяла такое, что некоторые и к пяти не выдают. Белла — и та не всегда справлялась, Нарцисса и подавно. Потом Дельфи стала сиротой. В мире, который её родители пытались уничтожить. И что мне было делать, убить её? Она не гоблин, не оккамий — просто маленькая девочка, на Нарциссу похожа. Всё, что я мог сделать для Дельфи — выдать за свою дочь и держать под строжайшим контролем её магию и воспитание. Чтобы она выросла другой. Не такой, как были мы. Не стала вторым Лордом.       Легла вязкая тишина. Было слышно, как снова срывается ветер, завывая в каминных турбах. Снег повалил плотной занавесью. Не дождавшись от Гермионы реакции, Люциус продолжил, придав тону злую бодрость.       — Но госпожу Вселенную потенциальная угроза будущему волшебного мира почему-то волнует меньше, чем наши с тобой нескромные персоны.        — Что ты имеешь ввиду? — спросила она наконец, едва справившись с голосом. Духота в гостиной стала невыносимой, дышать в корсете становилось все тяжелее.       — Если я правильно понял невыразимца, то, чтобы всё исправить, мне нужно было в нашем времени остаться с тобой. Хотя бы после войны.       Гермиона шумно втянула воздух. Люциус не отводил взгляда от бесконечного снегопада. Слова не шли, застревали, цепляясь за душащие кольца змеи. Он никогда прежде не говорил подобных слов ни одной женщине на свете и, если бы не этот василисковый эффект гиппогрифа, так никому бы и не сказал.       — Я предупреждал, это непростой разговор. Если бы не Дельфи, я, промаявшись, все равно пришёл бы к тебе. Ты снилась мне каждую ночь. И каждое утро я принимал решение остаться. От Дельфи, как бы пафосно это ни звучало, зависит будущее магической Британии. Хорошо ещё, если только магической и только Британии. И никто, кроме меня, не справится с ней.       — Ты пришел бы ко мне?       — Не заставляй меня повторять. Лучше скажи, как сделать так, чтобы Джованна и Филипп были вместе. Тогда в нашем времени мы будем свободны.       Люциус тяжело опустил голову. Оказывается, он устал за этот разговор больше, чем за бессонную ночь с кошмарными видениями.       — Будь проклята такая свобода, — одними губами проговорила Гермиона, а вслух произнесла, — Они и так вместе.       — По всей видимости, этого недостаточно. Может, нужно пожениться?       — Это невозможно, Джованна замужем, муж — не пойми где.       — Так, может, этого и они и не смогли преодолеть?       Гермиона задумчиво кивнула, а потом вдруг позвала, обращаясь в пустоту.       — Танса! Танса!       Опрятная домовиха с огромными ушами материализовалось в комнате. Она быстренько оправила чистое полотенце болотного цвета с вышитым золотом гербом Лестрейнджей и выжидательно уставилась на хозяйку.       — Танса, будь добра, отправляйся к месье д’Ожерону-старшему, магоюристу, и спроси, когда он может прибыть. И сделай так, чтобы его сын всего этого не слышал.       Домовиха с поклоном исчезала. Малфой подошёл к Гермионе настолько близко, насколько позволял её кринолин.       — Почему не сова?       — Инквизиция. Сова, летящая днём в городе — самоубийца. Потому сов запретили, камины заблокировали, антитрансгрессионные чары на территории всей страны. Не смотри на меня так, Люциус.       Последнее она произнесла хриплым низким голосом, опуская глаза и, спасаясь от прожигающего взгляда Малфоя, поспешила вон из гостиной. Из коридора послышался её звонкий голос — мадам Лестрейндж велела эльфу проводить месье Лестрейнджа в его покои.