Игры теней и света

      Джованна Лестрейндж, настоящая Джованна Лестрейндж, была в высшей степени информированной особой. Как сказал о ней однажды настоящий Филипп Лестрейндж — комод с боггартами. Потому что большинство из известных ей тайн высшего магического общества были поистине ужасными. Как-то так случалось в её жизни, что всевозможные интриги так и липли к хорошенькой итальянке. Возможно, потому что в дальних родственниках у неё числились маги клана Борджиа. А, возможно, потому что она была слишком любопытна как для барышни просвещенного века, отказавшего женщине в наличии души. Так или иначе, к моменту встречи с Филиппом Лестрейнджем мадам Джованна знала о парочке международных заговоров, дюжине внебрачных детей французской и итальянской знати, и главное — о готовящемся свержении антимагического порядка Франции. И знала много.       Уставшие от преследований не слишком опасной для человека с магическими способностями, но всё же назойливой и алчной инквизиции, от невозможности пользоваться совами и трансгрессировать, от необходимости искать лучшую жизнь по ту сторону Ла-Манша, волшебники Франции пришли к единственному возможному для них выходу. Необходимо было уничтожить инквизицию и тех предателей-волшебников, которые её возглавили себе на пользу.       Джованна ехала в Париж не затем, чтобы разобраться с непослушанием мужниных эльфов — дама её магических умений вполне могла решить этот вопрос самостоятельно. Но такой была официальная версия, и именно она досталась Гермионе Грейнджер в качестве исходных данных. На самом деле мадам Лестрейндж спешила в столицу с важной информацией о том, где, когда и по какому паролю можно будет найти войска заговорщиков. Близилась решающая битва магов и инквизиторов, а Джоанна должна была сыграть в подготовке ключевую роль, она была связным.       Д’Ожерон-младший, сын уважаемого магоюриста, стал тем человеком, которому мадам Лестрейндж везла информацию. Это он преследовал Гермиону на балу, отчаянно не понимая, почему верная делу Джованна делает вид, что они не знакомы, пугается и сбегает от него как от птицегрома. Все три недели, которые Гермиона провела в теле Джованны, Робер д’Ожерон с завидной регулярностью пытался добиться от Гермионы шифрованной информации — расположения войск, времени встречи, паролей. Но тщетно.       Заговорщики Парижа сначала отрабатывали версию, что Джованна просто не может напрямую контактировать с д’Ожероном. Быть может, за ней следят, или она под каким-то заклятьем, зельем, Непреложным обетом. Они проверяли версию за версией, отметали их, а назначенное время восстания неуклонно близилось. Мадам Лестрейндж уже обязана была рискнуть всем и передать информацию заговорщикам, но она этого не сделала. Вместо работы на благо магии она послала эльфа за дядей Робера, магоюристом, и собралась замуж. Ошалев от нелогичности своего связного, бунтовщики рискнули похитить Джованну и добиться правды. Злосчастного эльфа, посланного за магоюристом, подвергнув сложной вязи заклинаний во главе с Империусом, младший д’Ожерон использовал для того, чтобы снять защиту с дома Лестрейнджей и уничтожить остальных домовиков. И похитить Гермиону.       Зная, что в особняке находится не принявший сторону повстанцев Филипп, маг сильный и хитрый, атаковали впятером. Четверо против Лестрейнджа, один — на Джованну. Люциуса им удалось победить легко — такое количество проклятий одновременно едва ли выдержал бы и более умелый маг. А вот Гермиона их удивила — от мадам Лестрейндж таких умений в боевой магии никто прежде не видел.       Силы, тем не менее, все равно были неравные, и раненая Гермиона пришла в себя в крохотной, холодной до дрожи в костях келье.       Надо признаться, подлинной Джованне Лестрейндж, останься она в своём теле, повезло бы значительно меньше. Согласно семейным хроникам, она помогла заговорщикам, но попалась инквизиции, её пытали, и Филипп сумел выкупить возлюбленную. Он отдал все свое состояние за исключением парижского особняка, который подарил спасённой. Он так и не рискнул связать с ней жизнь, уехал в метель, но с полдороги его вернули эльфы — мадам Лестрейндж была убита фамильным кинжалом в собственной спальне. Удар нанёс Робер — за то, что под пытками сдала заговорщиков.       Но всего этого не случилось, и теперь уже не случится. Гермиона оказалась в монастыре урсулинок. Она провела в пустой и глухой келье несколько дней. Её допрашивали, а потом заставляли забыть о допросе. Её почти не кормили и ничего не объясняли. Она помнила только тихих монашек, которые раз в день приносили чашку молока и лепешку, и уходили, не проронив ни звука. От постоянной тишины закладывало уши. Она мечтала, чтобы все закончилось. Через шесть дней так и произошло.       Не чувствуя ног, будто невесомая, Гермиона Грейнджер в облике Джованны Лестрейндж поднималась по ступеням в зал судебных заседаний парижского Дворца правосудия. Жизнь казалось прекрасной, легкой, как пузырьки шампанского, заманчивой, словно морские волны, сладкой, будто шоколад с вишнями. Совсем не холодно, ничуть не больно, а главное — она знает, что ей делать! Кажется, в первый раз за все эти месяцы.       — Господа! Суд идет!       У судей такие красивые мантии, пушистые парики, воротники из белого меха в черные точки. Только зачем же так кричать? Джованна и без криков распятие поцелует… Ай!       — …Уважаемый суд, прошу занести в протокол, что ведьма оттолкнула распятие, символ нашей веры! Взгляните на ее губы, они горят кровью!..       Гермиона, чувствуя, как невыносимо больно обожженным губам, недоуменно моргнула. Она точно помнила, что Джованна должна быть покорной, соглашаться со всем с председателем суда, не опровергать обвинений в ее адрес. А вот о том, что крест раскалят чуть ли не до бела, упомянуть забыли. Голова кружится и лица плывут как на картинах Дали. А кто такой Дали?       — …прошу привести к присяге свидетеля!       — Лично видел, как подсудимая ночью отправилась на гору с метлой в руках, как танцевала и бросала что-то в дымящий котел, как выпила… как целовала черта… как…       Какой милый мальчик! Жаль, что в таком юном возрасте уже проблемы с памятью. Джованна, конечно же, летала на метле, но как она могла целовать черта?       — …господин председатель, я требую, чтобы подсудимая была подвергнута обычной и чрезвычайной пыткам до тех пор, пока не выдаст других своих сообщников…       Очень неудобная скамейка, на которую ее бросили, почему тут нет спинки? Впрочем, можно устроиться и так…       — Она может колдовать, она превратила мою кошку в корзину!..       — Эта женщина собирает странные травы на рассвете и что-то шепчет, обрезая их серебряным ножом!..       Травы собирают костяными ножами, чтобы не окислялись, ну что же вы…       — …достоинство суда и тем более его авторитет будут подорваны…       Она не помнит — судьи будут спрашивать или она должна признаться сама?       — Согласно документам, при изгнании дьявола ведьма издавала ужасные крики и вопли…       Кажется, на часах башни была голубка? Красивая такая, под ее крыльями — правосудие и закон. Откуда она это знает?       Гермиона пришла в себя только тогда, когда обожжённые губы дрогнули, и по залу разлетелись четко произнесенные ею же слова:       — Признаю, что все эти обвинения правдивы и честны. Я принимала участие в полетах на метле, проводила высшую трансфигурацию из живого в неживое, варила зелье живой смерти, собирала корень асфоделя и совершала многие другие, поступки, неугодные Господу нашему. Я признаю, что я ведьма.       Наполнившие зал крики были одновременно и возмущеннными, и довольными, слышался смех, потом рыдания и снова смех. Все это мракобесие перекрыл стук молотка и холодный, отстранённый голос:       — Объявляю именем короля: Джованна Лестрейндж признана виновной в следующих преступлениях: безбожие, магия, колдовство, заговОры, применение алхимии и другие мерзкие дела, оскорбляющие нашу святую веру. Ведьма, которая вошла в сделку с дьяволом будет передана в руки палача, отведена на площадь Нотр-Дам, где принесет публичное покаяние с непокрытой головой, босая, с веревкой на шее. После чего будет заживо возведена на костер и сожжена, пока ее тело и кости не обратятся в пепел, который будет развеян по ветру. Ее состояние…       Вот и прекрасно, — улыбнулась Гермиона, опускаясь на скамью. Все прошло так, как сказал Робер д’Ожерон, наложивший на неё Империус. За то, что она, дрянь и мерзавка, ничего не знает о заговорщиках в провинциях и сорвала план, к которому готовились больше года. За то, что она, глупая ведьма из будущего, присвоила себе чужое тело. И, наконец, за то, что четырежды отказала Роберу д’Ожерону.       Потом была боль, от которой не спасал никакой Империус. Да и не было ей приказа наслаждаться впивающимися в тело раскалёнными прутьями. Вылетающими на дыбе суставами. Дробящимися костями. Она уже не понимала, что именно с ней делают, просто кричала, и от этого крика гасли свечи и дрожала мебель, что приводило её палачей в мракобесный экстаз, и тогда её пытали ещё яростнее.       Маги XVII века были ещё достаточно сильны, чтобы без палочки потушить огонь или расплавить не защищённые волшебством веревки.       Гермиона не была магом XVII века.       Когда её положили на голые доски, время, наконец, остановилось. Не было ничего, кроме боли. Ни страха, ни надежды, ни мыслей. Она во всем призналась и всё подписала. Ей оставалась только казнь.       Потолок над головой отливал розовым — это кровь из лопнувших сосудов заливала радужку. Даже моргать было больно, и истерзанная волшебница просто прикрыла веки — может быть, так смерть найдёт её быстрее. Но шли часы, а смерти не было. Засыхала кровь, стягивая кожу. Воспалялись рваные края ран. Вместе с лихорадкой ушли последние обрывки мыслей.       Она не видела, как сквозь решетку пробились чёрные вихри, и едва не врезались в стену. Вихри закружились, уплотнились и превратились в Филиппа Лестрейнджа.       — Слава Салазару, я нашёл тебя, — Малфой опустился на колени перед койкой, не зная, можно ли прикоснуться к окровавленной волшебнице и не принести ей боли. — Ты слышишь меня, ребенок? Сейчас будет легче.       Он лечил её долго и неумело, благодаря всех святых за то, что её камера не была защищена от магии. Наконец, она смогла осознанно посмотреть на своего спасителя и даже попыталась улыбнуться. Боль не отпустила до конца, раны не зажили, только кости срослись, и отступило лихорадочное забытье.       — Ты пришёл, — одними обожженными губами.       — Я восемь дней искал тебя по всему Парижу, — его ответная улыбка была полна сострадания — чувства, которое меньше всего ожидают от Люциуса Малфоя. — Нам нужно выбираться отсюда. Скоро рассвет.       — Я не могу…       — Я знаю.       Малфой поднял маленькую ведьму. Она долго, протяжно всхлипнула и бессильно повисла на его руках. Вдохнув, будто перед прыжком в воду, Люциус закружил вокруг себя черные вихри и утащил обоих сквозь решетку окна.       Робер д’Ожерон, вошедший в камеру, успел увидеть только ускользающий черный клочок дыма.