Рэд vs Волк

Рэд «Только бы не Мясник», — промелькнула паническая мысль, но она тут же испарилась, потому что я услышал: — Блядь, я такого не ожидал от тебя, — это был Федин голос. Что?! Я брежу? Или окончательно свихнулся? — Та-арас, — вновь позвал меня дядя Федя. — Не спи. Давай уже поговорим нормально. Я же помню, что мы с тобой были друзьями… Что пошло не так? — Его голос был уставшим. Я открыл глаза и уставился на… отчима, который сидел на деревянном стуле, где до этого был Второй. Он держал в руках чёрную маску с какой-то коробочкой. — Федя? — осознание реальности пришло неожиданно. — Блядь, рука! Я посмотрел на свою правую, но она была совершенно нормальной, как и левая. Я сжимал и разжимал ладони; больно было только, когда дёргался. — Но я же видел, как тот мужик ёбнул молотком по моей руке, — всё ещё пребывая в полном ахуе, промямлил я. — Иллюзия резиновой руки. Слышал о такой? — Федя встал и показал мне довольно натуралистичную кисть, по ходу, сделанную из латекса, а потом философски добавил: — Наш мозг так легко обмануть. — Блядь, ты совсем охуел!!! — дальше язык вновь зажил сам по себе. Я ругал Федю и всю его семью долбаных полуолигархов, как только мог. Вот только он просто сидел и молча слушал. Меня это бесило ещё больше, сука, он всегда такой дома. Я кричал и кричал — наверное, так на меня подействовал стресс, хотя надо признать: становилось легче… — Это всё или тебе ещё есть что сказать? — очередной вопрос пофигиста подлил масла в огонь, поэтому заткнуться смог, только захлебнувшись слюнями. Под конец из глаз даже брызнули неконтролируемые слёзы. Да уж, для полного счастья не хватало только захныкать, как девка. Блядь, как же стыдно-то… — Отъебись, — процедил сквозь зубы и зло уставился на отчима. Козёл, что он о себе вообще возомнил?! — Итак, правильно ли я понял, что тебе нравится парень и ты его изнасиловал? — На хуй пошёл! — крикнул я. — Я с тобой не хочу разговаривать. И развяжи ты меня уже. Заебал! — Нет, пока мы не поговорим, — Фёдор был спокоен как удав, даже спокойней. В этом был весь он. — Я, блядь, тебя урою, гандон! — во мне вскипела злость. Я дёргал руками и ногами, причиняя себе боль. — Тогда тем более мне нет смысла тебя развязывать. — Отчим сидел и продолжал, не мигая, смотреть мне в глаза. Его зелёные зенки буквально заглядывали мне в душу. — Сука, а мать в курсе, что ты тут творишь, ублюдок? — О матери вспомнил? — Он поднялся и, нависая надо мной, отвесил мне смачную оплеуху — хорошо хоть зубы на месте остались. При этом он был всё так же флегматичен, как будто вечером в телик втыкал. — Это тебе за слёзы матери, которые она льёт уже который день. — Он вновь сел. Я хотел опять его обозвать, но понял, что, блядь, он прав, и меня вообще надо было хорошенько отхуярить за моё поведение. — Как она? Сильно волновалась? — спрашиваю я, пряча глаза. Щека пылала. — Ночами не спала, всё порывалась идти в полицию или по всей Москве тебя искать. Я её еле успокоил. — Блядь… — у меня не было слов, и я просто опустил голову. Сука, как же это паскудно с моей стороны — мать же всё-таки. Вот что я за тварь такая?.. Мы молчали, наверное, минут пять, а может дольше. — Ты меня развяжешь? — спросил я, окончательно успокоившись. — Как только ты расскажешь, что с тобой случилось и о каком изнасиловании ты буровишь? — Федины зелёные глаза вновь стали препарировать меня. — Нет, — я больше не мог выдерживать его испытующий взгляд и отвернулся. — О’кей, я никуда не тороплюсь — из-за твоих выкрутасов мне пришлось взять отпуск на работе и заняться твоим поиском. Сейчас только матери позвоню и сообщу, что задержусь, — с этими словами он поднялся и направился на выход. — Федь, а ты скажешь ей, что я нашёлся, а? — Как же мне было погано… Я, по ходу, таких дел наворотил… — Нет. Я тебя ещё не нашёл. Я нашёл какого ершистого хулигана-задиру, которому похуй на всех. А мне надо найти моего сына Тараса — неплохого в общем-то парня, только, кажется, сильно запутавшегося в себе. — Фе-едь… — я пытался подобрать слова, но дверь в помещение уже закрылась… Бля-я-я, ну что за пиздец-то такой?.. Отчим вернулся минут через десять. Он сел на стул и продолжил буравить меня насквозь. Я сидел и упрямо делал вид, что его не существует. Наконец мне надоело, и я спросил: — И долго ты собираешься меня тут держать? Я уже отлить хочу, между прочим. — Помню, как-то лет десять назад, когда ещё работал на «земле», я непрерывно вёл допрос двадцать часов подряд… А сейчас прошло, — он посмотрел на часы на руке, — только два с половиной… И вообще это полностью зависит от тебя… Не переживай, на этом кресле люди не только писаются, но и какаются, — по его виду абсолютно не было понятно: шутит он или нет. — Ты серьёзно? Фу, бля! — я заёрзал, но это было бесполезно — пластиковые путы держали меня крепко. Отчим же сидел с присущей ему невозмутимостью. Вот ведь истукан грёбаный. — Федь, ты намерен меня тут держать, пока у меня не лопнет мочевой пузырь? — Для тупых повторяю ещё раз: ты уйдёшь отсюда только тогда, когда мы поговорим, — его тон не предвещал ничего хорошего. Он не был строг, но холоден до жути. Мы посидели молча ещё минут пятнадцать, на «клапан» стало неимоверно давить. — Хорошо, блядь. Что ты хочешь услышать? — я сдался, надеясь, что смогу напридумывать чего-нибудь и этот изувер меня отпустит, хотя бы в тубзик. — Ну раз пошла такая пьянка, то возвращаемся к изнасилованию: кого, где и когда ты изнасиловал? — Федя не унимался и методично задавал один и тот же вопрос. — Никого я не насиловал. Это я просто со страху ляпнул, что первое в голову пришло. — Понятно, — сказал Фёдор встал и ушёл на пару минут. Вернувшись он поставил под сидушку кресла какое-то ведро. — Ну раз ты собрался обоссаться, но делай это хотя бы в ведро, — произнёс Фёдор и оскалился — если это была улыбка, то я — Волочкова. — Ну я же правду говорю, — я пытался состроить невинное выражение лица, но отчиму на это было фиолетово — он по-прежнему сидел с отсутствующим выражением лица в позе ждуна. Чем дольше я сидел на этом неудобном кресле, тем больше мне хотелось отлить. — Сука ты, Федя! — заорал я. — Отпусти меня, я всё матери расскажу, что ты надо мной издевался, а ещё… Ещё я твоему руководству пожалуюсь, понял, и тебя турнут из твоего ФСБ, — я угрожал ему всеми карами небесными, но Фёдор был безучастен, иногда поглаживая рукой свои блондинистые волосы, припорошенные сединой. — Блядь, Федь, ну отпусти. Клянусь, я тебе всё расскажу, как до туалета добегу, — я готов был уже на колени перед ним встать, но, сука, был привязан к ебучему железному креслу. Федя зевнул и потянулся, а затем, словно так и должно быть, стал вычищать скальпелем грязь из-под ногтей. — Хорошо, хорошо, — сдался я через пять минут. — Обещай, что ты это никому не расскажешь! — Ссать хотелось неимоверно. Федин «похерфейс» вот нихера не поменялся. Я колебался, но организм однозначно давал понять, что либо рассказываю всё как на духу, либо буду сидеть оставшиеся семнадцать часов, а то и до конца жизни, в обоссаных джинсах. — Обещай, что никому… ну это… не расскажешь. — Надеюсь, тебе расписку, написанную кровью, выдавать не надо, — Федя сгримасничал. — Знал бы ты, какие секреты страны я храню, — сказал он многозначительно и уставился на меня. — Одним больше, одним меньше… Рассказывать что-либо о парне, в которого я влюбился, и о том, что с ним сделал, было ну очень сложно. — В общем… Бля!.. В общем, мне нравится один парень… И мы с ним… То есть я его… Я не могу тебе сказать… «Сука, как же об этом сложно говорить-то!» Федя продолжал сидеть как ни в чём не бывало и гипнотизировать внимательным взглядом. — Да, блядь… В общем, он уже давно сводит меня с ума… Я только и думаю, что о нём… Потому что он нереальный… А я его жёстко трахнул, ну прям очень жёстко… И теперь даже и не знаю, как ему в глаза смотреть-то, он ведь такой… Он такой нежный, хрупкий, возвышенный… — плотину вновь снесло течением словесного потока, и я уже не мог остановиться, даже резь в мочевом пузыре отошла на второй план. Перескакивая с одного на другое, я выложил всё о Мире, разумеется, не называя его имени; о том, что, по ходу, я в него сильно влюбился, а повёл себя, как последний скот, и поэтому пошёл заливаться водярой, чтобы позабыть. Язык, живя своей жизнью, не хотел останавливаться, и я говорил и говорил, еле переводя дыхание. Смог заткнуться, когда, захлебнувшись в очередной раз слюнями, закашлялся. Кажется, вскрытый эмоциональный нарыв перестал гноиться и мне полегчало. Правда, желание отлить тут же усилилось стократно. За всё время, пока я изливал душу, на лице отчима не дрогнул ни один мускул — он просто тупо сидел и не мигая пялился на меня. — Федь, я всё рассказал, отпусти меня, пожалуйста. Я реально сейчас оболью тут всё, — я уже умолял его не на шутку. — Тарас, какой же ты дебил, — со вздохом произнёс Федя, поднялся и стал освобождать меня из плена. Каждая лишняя секунда на привязи давалась с неимоверным усилием. Как только меня освободили от пут, я попытался со всей силой ушатать отчима — въебать в морду так, чтобы выбить все зубы до единого, но он-сука легко меня скрутил и спокойно произнёс: — Я так понимаю, что в туалет тебе всё-таки не надо, — а затем с силой отбросил меня обратно на сиденье, удерживая руку в болевом. Мне было не так уж и больно, но я взмолился, потому что мочевой готов был лопнуть: — Прости, прости… Обещаю: я не буду тебя бить, правда. Ну, пожалуйста, я сейчас в самом деле обоссусь… Умоляю… — Я состроил такую морду, что даже Кот в сапогах из «Шрека» не смог бы устоять. — Следуй за мной, писающий мальчик, — сказал Федя, даже не улыбнувшись, и повёл меня по бесконечному тёмному коридору. Мы поднялись на два этажа выше и подошли к двери с заветной буквой «М». Тут тоже был казённый полумрак. Такого кайфа я не испытывал уже давно. Кайф! Неимоверный кайф!!! Мало что в жизни может с этим сравниться. На выходе из санузла меня поджидал Федя. Я уже придумывал, как от него сбежать, но в голову ничего не лезло: я хрен знает где, а против отчима у меня не было вообще никаких шансов. — Пошли обратно, — приказал Фёдор, а затем угрожающе добавил: — И без фокусов. Мне ничего не оставалось, как вновь идти вниз. Войдя в длинный коридор, я спросил: — Ты опять меня привяжешь? — А надо? — А зачем тогда мы идём обратно? — Он не ответил. Отчим молча втолкнул меня в ту же самую комнату и закрыл за собой дверь. Он проследовал к столу, я же остался около двери, боясь даже смотреть на место своего заточения. Федя достал из ящика письменного стола пакет с конфетами «Птичье молоко» — сука, мои любимые. — Садись сюда, — он указал на стул. — Сейчас принесу чай. — Он вновь вышел. Я чуть ли ни бегом бросился к столу, схватил пару конфет и засунул их в рот целиком — жрать хотелось неимоверно, кажется, из-за этой бредовой ситуации, в которую вляпался по самые яйца, у меня даже похмелюга прошла. Вернулся Федя, неся пышущий паром электрический чайник, большую термокружку с надписью «Федя» — это мамкин подарок — и пакетированный чай. — Аккуратно, он горячий, — заботливо — я аж от неожиданности прихерел немного — сказал Федя, протягивая мне кружку с кипятком. — Да сядь ты уже. — Он снова указал на деревянный стул. Запах ароматного чая и уже разбуженный двумя конфетами аппетит превратил меня в голодного щенка, которому на помойке обрыбилось разыскать кусок мяса. Пока я утолял голод, Федя преспокойно сидел на железном троне и вычищал грязь из-под ногтей с помощью скальпеля. Я залпом умял все припасы и с довольной рожей оглаживал своё пузо. — Ты всё рассказал или есть ещё что поведать? — спросил отчим. — Кстати, могу уступить место: ты тут становишься очень сговорчивым, — его улыбке позавидовал бы и Джокер. — Не надо! Я всё рассказал, правда! — непроизвольно воскликнул я, и холодок малодушия вновь пробежал по загривку. — Ну, тогда я был прав, ты — дебил, Тарас, — он бросил скальпель в лоток к остальным пыточным инструментам. Я воззрился на него потухшим взглядом. «Дебил? Это ещё мягко сказано.» — Между прочим, твой Любомир каждый день приходил. Уверен, он очень сильно переживает за тебя, и совершенно не похоже, что у него имеются к тебе какие-то претензии. Из-за изнасилования, — лёгкая тень улыбки в очередной раз коснулась губ отчима. — А откуда ты знаешь, что я рассказывал о Мире? — я был удивлён до глубины души, я же как мог, старался не упоминать его имени или каких-либо намёков на моего одноклассника. — Слушай, я двадцать лет служу в ФСБ. Сын, ты думаешь меня тут держат просто так? Я не понял, чего он имел в виду, но выглядел отчим так, словно сказал всё, что хотел, и теперь ждал моего хода. А я вот даже и не знал, что теперь делать. Вроде выговорился — хорошо, а вроде бы, понимаю, что Федя меня просто обязан после этого презирать. — Ну, это же неправильно… Ну, что, пацан с пацаном… — ладно, сгорел сарай, гори и хата — откровенничать, так откровенничать. — Вот что я тебе скажу… Не хочу лукавить, поэтому говорю сразу: я не сторонник подобных отношений. — Кажется, сейчас даже вечный похуизм Феди дал трещину. А мне и подавно стало неуютно от его зелёных глаз. Хотя в них не было разочарования или явного осуждения, но было нечто, чему я не мог дать определения. — В общем, слушай, — наконец произнёс он. И стал рассказывать мне случай из своей жизни. В бытность его простым срочником воздушно-десантных войск служили с ним в одном взводе два парня — Георгий и Илья. И вот со временем сослуживцы, да и сам Федя, стали замечать, что больно уж эти парни странно ведут себя: были оба из одного города, постоянно помогали друг другу, на обедах сидели вместе, делились гостинцами из дома… Много, в общем, делали того, что выходило за рамки пацанских понятий той эпохи. Ну и решили, значит, тогда бравые вояки «проверить парочку на голубизну». Все ж были молодыми, ретивыми дураками. Решили поговорить по-мужски — как водится, десять против одного. Только вот не знали настоящие пацаны, что Гоша с Ильёй буквально чувствовали друг друга. Неожиданно самый сильный из них, Илья, пришёл на помощь своему парню. В общем, беседа закончилась переломами носов, рук-ног и выбитыми зубами как с одной стороны, так и с другой. Любовники защищались, бились спина к спине, словно львы, и дали своим гомофобным сослуживцам достойный отпор. Чего греха таить, Федя тогда тоже знатно огрёб. Дальше кому-то — лазарет, кому-то — гауптвахта, кому-то — каждодневные наряды до конца службы. Офицеры, как ни старались, так и не смогли добиться от кого-либо внятной причины драки, поэтому тупо спустили всё на тормозах. Да тогда вообще всем было на всё насрать — старую страну прикончили, чтоб не мучилась, а новая, нормальная, ещё не народилась. Потом и парни вернулись из лазарета. Больше их не трогали. Они как будто вообще перестали существовать. «Все решили, что западло с пидорами связываться», — с какой-то печалью в голосе произнёс Федя. А потом… Потом их роту послали на Кавказ — ликвидировать боевиков. Тогда в эту мясорубку бросали всех без разбору. Так вот эти, ну которые пидоры, ходили в разведку только вдвоём и, надо отметить, были весьма эффективны. Несколько раз приводили «языка», а то и нескольких за раз. И вот Федя стал замечать, что парни-то эти всегда рядом, всегда прикрывают друг друга в бою; даже не сговариваясь, ощущают друг друга на расстоянии; без слов, на лишь им доступном ментальном уровне, понимают друг друга. Отчима это единение душ очень впечатлило. Он-то никогда не ощущал ничего подобного, хотя баб у него на гражданке уже было прилично. Ещё бы они не вешались на высоченного красавца-блондина с выразительными зелёными глазами! В общем, Фёдор был первым, кто стал с ними общаться, ну как с приятелями, что ли. Парочка дебилов из сослуживцев, которые обвинили его, что он тоже пидор, затем долго утирались кровавыми соплями. А потом был бой — их взвод нарвался на засаду. Тогда многих положили. Смертельно ранили и Илью. Гоша тогда его сам дотащил до полевого госпиталя, никому не позволив помочь, даже Феде. Сам-то Гоша был, конечно, не задохликом, но Илюха-то был тем ещё кабаном — высоченный, крупный — богатырь, одним словом. К сожалению, в тот же вечер он скончался на операционном столе. А ночью пропал и Георгий. Его тело, а точнее, всё, что осталось после самоподрыва, нашли спустя четыре дня в одной пещере — с собой он унёс десятка два абреков из банды какого-то там Хункерпаши. Я слушал эту историю с раскрытым ртом, а больше всего меня поразил дрогнувший под конец истории Федин голос и глаза, на которых выступила влага. Оказывается, у него есть чувства. Он искренне завидовал им и хотел, чтобы и в его жизни появилась девушка, с которой он мог бы так же просто молчать, просто быть рядом… — А потом, в институте, я узнал о древнегреческом отряде, так называемом Священном отряде из Фив, который полностью состоял из пи… геев. Его воины тоже держались до последнего, не задумываясь отдавая жизнь за своего партнёра. И знаешь, что я понял, Тарас? — Он замолчал в задумчивости. Я не хотел его торопить, хотя мне и было интересно, что может мне сказать отчим, на которого в свете последних событий взглянул по-новому. — Так вот, я понял, неважно, что два мужика спят друг с другом, важно лишь то, что они готовы на всё ради любимого, готовы преодолеть любые трудности, вынести любые удары судьбы. Всё и вся пережить, но главное — вместе. Наперекор досужим слухам, непониманию и осуждению со стороны окружающих. Всему, что бы ни встало на их жизненном пути. Защищать и оберегать… Понимаешь, о чём я? — Да, кажется, понимаю, — кивнул я, по-прежнему находясь под глубоким впечатлением от услышанного. — И ты готов к этому? Ты уверен в том, что Любомир и есть тот человек, ради которого ты пойдёшь на всё, дабы защитить его? Как бы трудно не было? Я хотел было открыть рот, но Федя продолжил: — Хорошенько подумай, возможно, обратного пути не будет. Вот что он за человек такой, а? Зачем он вселяет в мою душу сомнение? Да, я сам много раз задавал себе эти вопросы и каждый раз отвечал, что я люблю Мира, что хочу быть с ним, хотя и понимаю: такой, как я, вряд ли нужен ему. Он же такой… Красивый, умный, возвышенный… А я? Неотёсанный чурбан. Встреть такого в тёмной подворотне, так обделаешься от страха. Зачем я ему? Пусть найдёт себе кого-то из своего круга… От моих мыслей и тактичного молчания отчима нас отвлёк звук открывающейся двери и зычный бас: — Майор Окунев, твою мать, ты что, охуел? Откуда на объекте посторонний? В дверях стоял коренастый лысоватый мужик. Его налитые кровью глаза не сулили ничего хорошего. — Виноват, товарищ полковник, — Федя вытянулся по стойке смирно, закрыв меня собой. Да, вашу ж мать, по ходу, теперь из-за меня отчима ждёт нехилая взбучка. — Я жду объяснений, — упорствовал мужик — видимо, какой-то большой начальник. — Это мой сын… Нам надо было поговорить. По-мужски… — Мне приснилось, или отчим реально сейчас стушевался? — Сын?.. — дядька как-то сразу присмирел и с интересом стал рассматривать меня, отчего мне стало совсем не по себе. Потом Фединого босса осенило: — А-а, пасынок. — Сын, — твёрдо повторил Федя. — Ну-ну… Надеюсь, тебе не надо объяснять, что за это тебя опять в капитаны могут разжаловать, а то и вообще турнуть, а? — мужик говорил спокойным тоном, словно сообщал, что завтра будет солнечная погода, а не то, что Федю могут уволить с работы из-за меня. Кажись, это у них профессиональное — сообщать мимоходом, что тебе кранты. — Нет, Вениамин Карпович, не нужно, — отчим вновь стал флегматичным похуистом. — Я всё прекрасно осознаю. — Ладно, завтра жду твой рапорт по этому инциденту, — полкан продолжал пялиться на меня. Было жутко неприятно. — Так точно, товарищ полковник. Вениамин Карпович почесал лысую макушку, потом махнул рукой и удалился. Я наконец-то смог выдохнуть и буквально упал на стул — ноги перестали держать. Федя же был невозмутимее горного монолита, он лишь хмыкнул и снова сел на железное кресло. — Тебе, наверное, влетит, да? — спросил я, когда сердце перестало биться, как бешеное. — Это мои проблемы, — без эмоций отрезал отчим. Не успел я открыть рта, чтоб ещё что-нибудь спросить, как в металлическую дверь кто-то поскрёб, затем она открылась, и вошёл молодой мужчина. Кажется, это Третий. Он был немного смущён. — Фёдор Игнатич, я это… — да, он определённо был смущён, — Карпыча упустил… Он не сильно орал? — Ты чё, Карпыча не знаешь? Сначала перестреляет всех, потом будет разбираться, кто был виноват, — Федя хохотнул. — А-а, ну ладно… Я тогда пойду. — Кстати, Лёш, спасибо за помощь. Буду должен. — Да, ладно. Даже прикольно было, — мужчина задорно подмигнул мне, а затем скрылся за дверью. — Думаю, и нам пора, — произнёс отчим. — Или тебе тут понравилось? — он посмотрел на меня с хитрым прищуром. — Да пошёл ты, — незлобно огрызнулся я. Отчим лишь оскалился в улыбке. Он сказал мне подождать его здесь. Потом вернулся переодетым в свой повседневный костюм, в котором обычно ездил на работу, и сообщил «приятную новость»: мне придётся напялить на голову чёрный балахон — охуеть. Но я согласился, чтоб ещё больше не усугублять Фединого косяка перед этим — как там его? — грозным Карпычем. До дома ехали молча, зато там мать оторвалась на всю катушку: сначала одарила меня хлёсткой пощёчиной, потом поносила самыми последними словами, затем плакала и обнимала-целовала. Я чётко осознавал, что сильно виноват перед ней, поэтому стойко переносил все закидоны родительницы. Я обещал, что больше так делать не буду. Она наконец-то отпустила меня и даже, о чудо, накормила. Смёл всё до последней крошки. Принял душ, чтоб привести себя в божеский вид. А потом решил, что должен всё выяснить с Миром. То, что я направился к входной двери, тут же засекла мать и уже хотела вновь закатить скандал, но, как ни странно, Федя успокоил её, твёрдо сказав, что я должен кое-куда сходить. Пока мать накинулась на него, быстро слинял из квартиры. За пару прыжков поднялся на третий этаж и решительно позвонил в дверь. К моим мольбам, чтобы Королевы Марго не было дома, наверху остались глухи. Более того, она сама открыла дверь. Глянув на меня презрительным взглядом, дракониха осведомилась: — Юноша, вы что-то хотели? — Добрый вечер, Маргарита Александровна, — я попытался выжать из себя всю учтивость, что у меня была. — Могу я увидеть Любомира? — Любомира? — её брови удивлённо взметнулись вверх. — И для чего же, скажите на милость, он вам понадобился? Придумать правдоподобной причины моего нежданного явления я не успел. — Мама́, кто там? — услышал ставший уже таким родным голос Мира. — Мир, это я. Тарас, — крикнул я. — Юноша, что вы себе позволяете?! — вскинулась на меня Маргарита Александровна. — Мама́, это ко мне, — Любомир был до жути милым в домашнем. Он выскочил в подъезд, смотря на меня весьма странно. — Я просил Тараса зайти. Нам надо кое-что обсудить. По учёбе. — Да-да, по учёбе, — подхватил я и состроил самую невинную мордаху, на которую был способен. — Любомир, — прикрикнула на сына разгневанная Королева-мать. — Марго, душа моя, что стряслось? — теперь в коридоре нарисовался и Виктор Любомирович. — Викто́р, ты видел это? — кажется, её сейчас хватит удар. — Здравствуй, Тарас, — спокойным голосом поприветствовал меня отец Любомира. — Здравствуйте, Виктор Любомирович, — я даже почтительно кивнул. Хорошие манеры, мать их. Мог бы и в ножки бухнуться, лишь бы мне сейчас разрешили поговорить с Миром. — Так в чём проблема, Марго? — спросил отец Любомира. — К нашему мальчику всего лишь заглянул одноклассник. Взгляд Марго был готов испепелить мужа на месте. Сразу же вспомнилась Червонная Королева и её «Голову с плеч!». Она грозно раздувала ноздри, а потом развернулась и ушла в сторону кухни. Мир стоял всё это время с испуганным выражением. Но даже так он выглядел обворожительно. Если бы не его предки, я бы… Нет, стой, не сейчас… Едва Мир закрыл за собой дверь, я начал извиняться перед ним — слова давались с трудом, — уже хотел даже встать на колени, как бы это глупо не выглядело со стороны. Он просто смотрел на меня, закусив нижнюю губу, а потом неожиданно обнял, уткнувшись мне лицом в грудь. Я был готов к чему угодно, но только не к этому. Во мне жила непоколебимая уверенность в том, что он по-любому пошлёт меня куда подальше, разумеется, не на рабоче-крестьянские три буквы, а как-нибудь витиевато, но в том же направлении. Но когда он прильнул ко мне, у меня случился когнитивный диссонанс — кажется, это так называется. Я тупо не знал, как себя вести в этой ситуации, поэтому стоял, как баран, пытаясь куда-нибудь деть руки. — Куда ты пропал? — еле-еле слышно спросил Мир. — Я беспокоился о тебе. — Прости, — повторил я в миллионный раз. — Я… я не знаю, что нашло на меня. Я просто… — Ты исчез из-за меня, да? — он смотрел на меня полными слёз глазами. Я вообще ничего не понимал: почему он винит себя? Это же я — выродок, посмевший причинить зло такому нежному и чистому созданию. — Нет, что ты такое говоришь? Это всё из-за меня… — он не дал договорить мне. Самым фантастическим образом его губы оказались плотно прижатыми к моим. Рэд, ты, точняк, свихнулся! Этого не могло быть никогда, но факт оказался фактом — Мир и в самом деле целовал меня: сначала робко, а потом всё напористее и напористее. Я стал отвечать ему, и наши языки стали вытворять чёрт-те что. Вскоре Мир уже легонько постанывал от удовольствия. Тихоня тихоней, но жгучей страсти у него было не занимать. Я чувствовал, как его сердце билось часто-часто, а моё от того, чтоб оно вырвалось из груди и ускакало в далёкие края, удерживали только неведомые силы. Электрические разряды возбуждения наполняли весь подъезд. Ещё немного, и из-за нас перегорит вся электропроводка в доме. Чертовски милый и нежный мальчишка был так напорист и рьян, что мне никак не удавалось перехватить инициативу. Сам же я еле-еле себя удерживал, чтобы не начать срывать с нас одежду и не заняться сексом прямо здесь, прямо сейчас. Другим, не грубым и похотливым, а нежным и страстным. Я хотел его, реально хотел. Это было крышесносным неутолимым желанием… Но вдруг Мир замер, на его лице появилась странная смесь эмоций: испуг и удовлетворение. Он медленно обмяк, продолжая нежно касаться моих губ, но при этом он стал немного отстраняться. Я сначала ничего не понял и попытался его прижать к себе сильнее, но его лёгкое сопротивление дало мне в конце концов понять, что он кончил. Представляете, кончил от одного лишь поцелуя! Хотя, чего это я? Сам же чуть было не сделал то же самое, продлись это ещё хотя бы одну минуту. Мир вздохнул, чмокнул меня в щёку и, окончательно вырвавшись из плена моих рук, скрылся за дверью, оставив меня вновь и вновь переживать наш поцелуй. Причём мне хотелось думать не столько об умопомрачительно страстном поцелуе, сколько о лёгком, едва уловимом касании его губ моей щеки. Именно это для меня многое значило — было гораздо интимнее, что ли. Таким уютным, таким нежным, таким родным… Остыв, я вернулся домой и несмотря на то, что время было детским, завалился спать — мне хотелось поскорее уснуть, чтобы дурацкая ночь, разлучившая нас, незаметно пролетела, и с утра… Не знаю, что будет с утра… Самое главное — я увижу моего Мира! Да, моего!