Твой холодный космос

      За следующие два часа происходит слишком много событий. Борис, пока может стоять на ногах и управляться со своим состоянием, максимально осторожно перебирается в изолятор. Переводить его в медицинский блок к Дятлову нельзя — если он всё же не отравлен, то с открытой раной там заразится точно. Переводить в чистый медицинский блок тоже нельзя — нельзя оставить станцию без мед помещений. Изолятор оказывается единственным подходящим местом.       Щербина проявляет поразительное мужество. Сам обрабатывает рану, заморозив её, сам герметично упаковывает скребок, сам колет себе обезболивающее и заклеивает рану специальным клеем. И сам берет у себя анализ крови для определения наличия в ней следов ПерХимОт. Словом, в точности выполняет все указания медиков. И держится спокойно. Поразительно спокойно, в отличие от Легасова, который ощущает себя так, словно он на грани истерики. А может, уже в истерике, просто пока не может понять это сам.       Он возвращается от шлюза. Ни о какой отправке на Землю теперь и речи быть не может. Блок управления под карантином до окончания обработки забора воздуха, и результатов Щербины ещё нет, так что он возвращается в помещение, где они работали с Ульяной.       - Товарищ Хомюк, я прошу Вас просмотреть всё ещё раз, - он старается, чтобы его голос был спокойным. Старается, но ему кажется, что в груди для этого слишком мало кислорода.       - Товарищ Легасов... Валерий Алексеевич, при всём уважении, мы просмотрели всё по несколько раз, в этих документах нет ничего полезного... - она смотрит на него устало и с сочувствием. С жалостью даже. - Не впадайте в отчаяние раньше времени, результаты тестов ещё не пришли...       - Пожалуйста. Посмотрите ещё раз. Вдруг мы что-нибудь упустили, - его челюсти сжимаются, мешая говорить, и он выходит из помещения, оставив Ульяну с этим. Он знает, что в бумагах ничего нет. Но он никогда не простит себе, если там было хоть что-то. А ещё... А ещё ему больше ничего не остается.       Ему не нужны результаты тестов. Он видел Бориса, связывался с ним. Сперва пока тот был в блоке управления, потом — уже в изоляторе. Из плеча крови текло слишком много для такой раны, и шрам на голове покраснел и, казалось, вот вот снова готов был открыться раной. Он знал, что это не случайность.       Оказывается, что теперь, когда Щербина изолирован, Брюханов в медблоке, а Фомин в отключке и под охраной, Валерий был вроде как за главного. Например, именно он теперь имел право связываться с Землей. И он, конечно, воспользовался этим правом.       Толку от Земли не оказалось никакого. Может, Легасов всегда был плох в ведении переговоров? Возможно. Но он не получил ничего. Никаких новых документов, никакой новой информации, ни одного полезного совета. Ничего. А время ускользало.       Дятлов получил отравление крошечной концентрацией вещества в воздухе, плюс его организм, судя по всему, был очень, очень крепким. И даже несмотря на это полчаса назад Брюханов, бледный как смерть, сообщил, что Анатолий больше не приходит в сознание, хотя дышит пока самостоятельно. Борис получил дозу прямо в кровь, которую стремительно терял. Если бы их ситуация была песочными часами, это были бы даже не последние песчинки в воронке, это были бы крошечные частички песка, задержавшиеся на стенках каким-то чудом. Времени не было.       Результаты анализа воздуха в блоке управления демонстрировали, что блок чист. ПерХимОт не успел испариться или его концентрация не была достаточной. На несколько минут у Валерия появляется надежда. Что, если Фомин блефовал? Что, если никакого ПерХимОт на скребке не было, и это вообще был другой инструмент? Он ведь не идиот, чтобы рисковать умереть мучительной смертью? Возможно, он просто хотел запугать Бориса...       А потом приходят результаты анализа крови. Валерий чувствует, что у него петля на шее, и кто-то выбивает табуретку из-под ног. Но его шея не ломается, подарив ему мгновенную смерть, вместо этого он повисает в воздухе, дергая ногами и чувствуя, как веревка медленно душит его.       Борис связывается с ним через несколько минут. В изоляторе нет глобального экрана, он пользуется переносным. Изображение маленькое, чуть подрагивающее. Но Валера всё равно замечает, что морщины на лице Щербины стали глубже, а ещё, что тот кутается в одеяло. Озноб.       - Результаты мне не сказали, так что, полагаю, все плохо, - начинает Щербина первый, и Валера чувствует, что в горле встает ком. Хорошо, что ему не придется ничего говорить. - Простите, Валерий. Я... Допустил ошибку.       - Всё в порядке. Мы найдем решение. Мы находили его раньше, найдем и теперь, - шепчет Легасов, сглатывая. Ком не уходит.       - Конечно. А потом я должен Вам ужин, - Борис улыбается. Как-то очень мягко и спокойно. - И раз уж мне пришлось пострадать за правое дело... Я могу расценивать это как свидание?       - Да, - Валерий несколько раз быстро кивает и чувствует, как глаза за стеклами очков становятся влажными. Так что он дергает очки прочь и трет лицо ладонями. - Да, можете.       - В таком случае, мы точно обязаны найти решение. Я не был на свидании... - он считает в уме, а потом просто мотает головой. - Ужасно давно, Легасов. Страшно, кошмарно давно. А тут Вы. Вы не верите в любовь, конечно, но может быть если мы продолжим дискутировать об этом, я смогу...       - Помолчите, бога ради, - просит профессор и натягивает очки обратно. А потом смотрит на экран пристально. - Помолчите. Расскажете обо всём на нашем свидании. Не хочу... Портить сюрприз.       - Профессор Легасов, - голос сзади заставляет вздрогнуть, и Валерий нехотя отрывает глаза от экрана и оборачивается. - Товарищ Ситников просит Вас пройти в блок управления. Говорит, что-то очень срочное.       - Идите, - предлагает Борис, тоже слышавший сообщение. - Вы правы. Мы всё обсудим на нашем свидании. До связи.       - До связи... - экран гаснет. Легасов поднимается на ноги и быстрым, нервным шагом идет по направлению к блоку управления. Борис искренне верит, что всё наладится? Что он поправится, что они найдут решение? Или просто пытается его, Легасова, утешить? Он открывает дверь в помещение, оставив провожатого за ней, и обнаруживает Ситникова, сидящего на одном из стульев. Кровь всё ещё на полу, и сердце сжимается так, что Валерий невольно чуть наклоняется вперед от резкой боли.       - Я нашел персональный терминал Фомина. Потребовал от него ключ доступа, - не оборачиваясь произносит Анатолий. - Он установил закрытый канал связи с американской станцией. Они были готовы очень на многое в обмен на чертежи.       - Мне... - Валерий не знает, как сказать, что ему наплевать. У него в душе — глубокое равнодушие. Разве что Фомину он желает мучительной смерти. Но ему совершенно, абсолютно неинтересно как и почему тот на всё это пошел. - Сейчас эта информация несколько...       - Чертежи всё ещё у меня, - бесцветным голосом произносит Ситников. - И американцы всё ещё их ждут. Вы сказали, у них есть лекарство.       - Вы же не... - дыхание профессора сбивается. Он делает два шага вперед. - Вы же не предлагаете?       - Предлагаю, - Ситников оборачивается. В его глазах — какая-то очень мрачная решимость. - Я воспользовался кодом Фомина и отключил здесь камеры. У него записан план передачи чертежа, это не займет много времени. У него есть программа, что-то вроде словаря, мы сможем изменить условия. Договориться.       - Договориться? Договориться как? - Легасов перестает обращать внимание на кровь, и на собственное стучащее в горле сердце.       - Нам нужно две ампулы лекарства. Одна половина чертежа — одна ампула, - Анатолий смотрит ему прямо в глаза. - Используем дальний запуск капсулы, чтобы сократить время. Товарищ Щербина вбил Вас в качестве второго лица после него. Теперь Вы можете открывать доступ ко всему на станции.       - Это измена Родине, - шепчет Валерий, касаясь кончиками пальцев своей груди. Там, где бьётся сердце.       - Я люблю его больше, чем Родину, - произносит инженер хрипло. И Валерий не спрашивает, кого. Он знает. И перед глазами возникает побелевшее лицо Бориса, и его голос. Его улыбка. И это обещанное свидание...       - Хорошо. Отправьте им сообщение с нашими новыми условиями. А я... Разберусь, как провести этот обмен... - Легасов понимает. Это — смертный приговор. Но лучше для него, чем для Бориса. Лучше так.       Ситников справляется со словарем ловко. Через пять минут сообщение готово. Через семь после этого — американцы присылают ответ. Короткий, легкий в расшифровке. Они согласны. Половина чертежа — одна ампула. Легасов дрожащими руками готовит капсулу. Ситников уверенно и спокойно вкладывает в неё половину бесценной информации.       Капсула возвращается через полчаса. За это время у Легасова, кажется, появляются первые седые волосы. Ампула ярко-зеленая и почти светится. Он вытаскивает её дрожащими руками. Этого должно хватить, чтобы полностью вывести яд из организма. А дальше — обычные препараты для восстановления. Они переглядываются с Ситниковым. Предать Родину оказалось неожиданно просто. Валерий думал, что будет сложнее. Больнее, страшнее. Но сейчас он чувствует только тревогу с нотками облегчения.       - Надо ввести препарат, проверить, что он работает, - шепчет Легасов и тянется к ампуле. И в этот момент приходит новое сообщение.       Ситников медленно оборачивается к экрану, следом за ним то же самое делает и Валерий. Они подходят ближе, и Анатолий падает на стул и притягивает к себе устройство для перевода. Возится он долго. Хмурится. И по его лицу Валерий понимает — что-то не так. Понимает и опять ощущает, как дрожат руки. Все разваливается. Мир трещит по швам, пока они пытаются натянуть его на свои желания. Анатолий тянется к записям Фомина, долго бегает по ним глазами. Легасов сглатывает. Слишком большая пауза. И он ожидает худшего, когда Ситников поворачивается.       - Они не могут расшифровать чертежи, - тихо произносит он. - Пометки на русском, наш тип записи, кодирования, условные обозначения... На дешифровку уйдут недели, если не месяцы. Они переживают, что всё равно не угонятся за нами. Фомин обещал, что дешифрует для них все, если они предоставят ему убежище.       - Мы можем это сделать? - Валерий уже знает ответ. Но он не может сам убить в себе надежду, ему нужен посторонний человек для этого. Так же, как и с надеждой найти что-то в тех бумагах.       - Нет. Для этого нужно хорошо знать их язык, терминологию... - Ситников качает головой и поднимается. - А пока они говорят, что даже не могут быть уверены, что чертеж рабочий.       - Значит, никакой сделки, - Легасов кусает щеку изнутри. Даже если американцы разберутся с чертежом и всё же решат заполучить вторую половину, на это уйдут дни, может, недели. У них нет столько времени. Ни Дятлов, ни Щербина столько не продержатся.       - Значит, одна ампула, - кивает Анатолий. Одна ампула. От половины дозы эффекта не будет, даже временного. Нужна целая и никак иначе. Значит, выживет только один.       - Мы что, станем за неё драться? - это глупо. Когда он последний раз дрался, классе во втором? Валерий не помнит. Но вот они. Двое мужчин, которым нужно одно и то же. Но желаемое получит лишь один.       - Я не знаю. Но знаю, что не могу уступить, - в глазах Ситникова — бесконечная усталость. В них нет гнева или азарта, в них нет ненависти. И даже решимости почти нет, скорее обреченность.       - Я тоже не могу, - шепчет профессор. Он никогда не умел отстаивать свое. Он никогда не был готов на всё ради достижения одной конкретной цели. Никогда. До этого момента. - Ваш Дятлов сам виноват. И заслужил это.       - Как будто Ваш Щербина политическую карьеру ангельскими поступками выстроил, - он делает пол шага к ампуле, Валерий повторяет его движение. Это глупо. Это нелепо. Если бы речь шла о его собственной жизни, он не смог бы упрямиться так же. И кажется, Ситников думает так же. Валерий вспоминает то, с какой легкостью Брюханов был готов рискнуть получить отравление. Что же этот Дятлов за человек такой, что его любят так отчаянно? И кого любит он сам? И любит ли? Какие глупые мысли лезут в голову.       - Я даже не могу предложить решить это цивилизованно, - Валерий понимает, что благородство улетучивается. Не остается и следа от воспитания, от всего хорошего, что в нем есть. Остается лишь необходимость сделать всё, абсолютно всё, чтобы те глаза, без которых он вдруг разучился жить, не погасли.       - Я тоже. И...       - Прошу прощения, - голос идет от двери. От двери, которая должна была быть заперта. Мужчины оборачиваются, но продолжают коситься друг на друга, как хищники перед схваткой. На пороге — тонкая фигура Лёни Топтунова. - Анатолий Степанович часто гонял меня по разным поручениям, так что я знаю коды от дверей. Вы не вернули чертеж...       - Вам лучше не лезть в это, Топтунов, - это всё, на что сейчас хватает Ситникова. Выдержка — Валерия хватило бы на меньшее.       - Я понял, что что-то не так. Рассказал Саше, и мы обо всём догадались, - мотает головой молодой инженер. - Я... Могу помочь с переводом.       - Вы? - Легасов смотрит скептически. Топтунов совсем мальчишка, и даже тот факт, что он догадался об их плане, ничего особенно о нём не говорит. План был довольно простой, на самом деле.       - Когда КГБ украли чертежи новых двигателей с двойной защитой ПерХимОт, я был в группе дешифровки, - объясняет Леонид. - Мама долго работала в консульстве, учила меня английскому.       - Понятно, - шепчет Ситников. Ему действительно многое становится понятно. Например то, как Лёня, слишком молодой для отправки на дальние космические станции, оказался у них в бюро. - Сможете перевести чертежи на английский?       - Да, я думаю. Это займет время, но... Да, - Топтунов кивает. И медленно приближается, ощущая, как напряжение, висевшее в помещении, сходит на нет. Но почему? Зачем влезать в это? - Легасов смотрит на мальчишку внимательно. Тот захочет что-то взамен?       - Я... Я не могу вернуться. Я допустил ошибку при проверке ГПЗ, потом ещё и сейф этот открывал... На меня же всё повесят. Даже если я не окажусь в лагере, меня отправят черти куда. И я не смогу быть с Сашей. Но если мы сможем перебраться на станцию США... - он мотает головой и подходит к чертежам.       - Сколько займет перевод? - спрашивает Ситников быстро. Его мотивы волнуют куда меньше, практичный человек.       - Несколько суток, если работать без перерыва, - вздыхает Топтунов, глядя на линии и пометки на них. - Это огромная схема. Не какие-то там двигатели...       - У нас нет столько времени, - быстро произносит Валерий. И снова бросает взгляд на ампулу.       - Мы можем отправить туда товарища Топтунова со второй половиной схемы. Если они смогу контролировать процесс перевода, они будут более уверены, - предлагает Анатолий. И переводит взгляд на Леонида. - Если, конечно, Вы сами согласны.       - Согласен, - кивает Лёня быстро, голова болтается на его тонкой шее, как у игрушки. - Не хочу, чтобы кто-то погиб.       - Тогда напишите нашим американским коллегам наши новые условия, - Ситников падает на стул и смотрит на Легасова, а губы его дергаются в нервной усмешке. Кажется, он не может поверить в то, что недавно они были готовы вцепиться друг другу в глотки.       Сорок пять минут спустя Александр прощается с Лёней у челнока. Они долго обнимаются, и у Ситникова и Легасова, для которых время сейчас — самое главное и самое ценное, что только может быть, хватает такта их не торопить. Мальчишка летит в неизвестность, а Саше приходится его туда отпустить. И надеяться, что там с ним ничего не случится. Лёня обещает вернуться так быстро, как сможет. И быть на связи. Но всем понятно — сейчас не всё в его руках. Он сжимает руки Акимова до самого закрытия дверей, а потом ещё держит ладони на стекле, пока челнок выезжает из ангара, а потом Акимов долго стоит у панорамного окна, даже когда даже след транспорта растворяется в черноте космоса вокруг.       А Ситников и Легасов снова мучительно ждут. Борис пытается связаться с Валерой через экран, но тот не отвечает. Он не может сейчас, пока нет уверенности в хороших новостях. А ещё не может, потому что страшно. Он боится увидеть, что Борису стало критически плохо, что они не успеют, и что всё было напрасно. Ему страшно, он пасует, а потом с холодным, липким ужасом думает о том, что это, возможно, мог бы быть их последний разговор.       Ожидание невыносимо. Они не могут говорить друг с другом, даже смотреть друг на друга, но не могут и разойтись. На станции они — только двое, идеально понимающие состояние друг друга, но от этого не легче. Единственная ампула по негласному соглашению всё ещё лежит на своём месте. Ни один не может уступить её, пока не будет окончательно уверен. Ни у одного из них нет права на ошибку.       Когда приходит капсула, они открывают её торопливо, едва не отталкивая друг друга. Ампула внутри. Такая же яркая, как первая, и Валерий не может не ощущать, что он держит в руках надежду. У надежды есть цвет. Второй изолятор. Блок ДД       Наверное, стоило бы доверить это медикам. Стоило бы, но Легасов просто не может, слишком долго он ждал, слишком много волнения пережил. Он входит в изолятор сам.       Щербина без сознания. Валер пугается, подходя ближе, но видит, как поднимается и опускается грудная клетка. Открылось кровотечение, но не сильное. Борис ослабел и уснул, но его организм ещё борется. Наверное, он хотел связаться с Легасовым, когда почувствовал резкую усталость. Испугался. Думал попрощаться? Уже не важно.       Валера снова обрабатывает рану. И вводит препарат. А потом, пододвинув единственный стул, просто садится рядом. Кожа у Бориса побледнела, а вены наоборот, стали темнее и более выпуклыми. Легасов кладет его руку на свои колени и осторожно гладит кожу. И смотрит, как вены уходят, «прячутся», становясь более... Нормальными. Значит, препарат работает.       - Я уже умер? Или это галлюцинации? - профессор так увлекается, что даже не замечает, что Щербина пришел в себя. И его слова непроизвольно вызывают улыбку. Наверное, это всё нервы.       - Мы достали лекарство, - неожиданно ласково произносит Валерий, чуть поворачиваясь на стуле. - Видишь. Мы разобрались. Как всегда.       - Я чувствую, что нам теперь придется разбираться с тем, как вы доставали это лекарство? - спрашивает Щербина, но ответить ему Валера не успевает — Бориса жестко тошнит, и профессор едва успевает подать ему контейнер.       - Это нормально. Это что-то вроде побочного эффекта, тебе скоро станет легче, - обещает он, пользуясь тем, что на прошлый вопрос теперь можно не отвечать. Он не втянет в это Борю, ни за что. У того — политическая карьера и хорошая, счастливая жизнь, ради продолжения которой всё это и делалось. Пусть вся ответственность будет на Валере. Даже если это значит, что не будет никакого обещанного ужина. Заместители председателя совета министров не ходят на свидания с предателями Родины.       - Чёрт. Не хотел, чтобы ты видел меня таким, - Борис пытается вытереть губы платком, но скоро его опять скручивает спазмом.       - Я думал, что я, может быть, никогда больше тебя не увижу, - Валера только и может, что покачать головой. - Так что теперь... Я готов видеть тебя любым. Поверь, хуже мне уже не будет.       Борис хочет что-то ответить — спазм как раз закончился. Но неожиданно он весь содрагается, а на лбу выступает испарина — он падает обратно на кровать, с которой свешивался, а его взгляд останавливается. Медицинский отсек       Дятлов больше не приходит в себя. Только иногда его тело пробивает судорогой. Брюханов, не спавший больше суток, дремлет, положив голову на чужу кровать, возле руки Анатолия, с датчиками пульса и давления. Когда звучит вызов к окну для передач, он не хочет подниматься. Медсестры приносят физраствор, обезболивающие и какие-то лекарства, которые не помогают. Они с Толей оба от этого устали. Но вызов повторяется снова и снова, и от него раскалывается голова, так что Брюханов поднимается и идёт.       В лотке передач — что-то ярко-зеленое, а за стеклом — не привычный медработник, а Ситников, с тяжелым, уставшим взглядом.       Что это? - интересуется Виктор, забирая ампулу. Таких он на станции не помнил. И надписи на латинице сверху...       - Это поможет, - мрачно бросает Анатолий. У него нет желания говорить. Он слишком устал. - Его будет тошнить. Возможно ещё до того, как он придет в себя, так что переверни его на бок.       - Спасибо, - Брюханов вертит ампулу в пальцах. Она не с Земли, точнее, не из Союза, это он понимает отчетливо. А значит, Ситников совершил невозможное. И не важно как и что взамен. - Спасибо, я не знаю как...       - Заткнись, - коротко просит Анатолий и, развернувшись, идет прочь. Разговор окончен. Ему не нужна Брюхановская благодарность. Это не для него.       - Виктор спешит вернуться к кровати. Ищет чистый шприц, потом — вену. Руки дрожат. Раньше такого не было. Но сейчас в нём слишком много надежды. И слишком много страха, которого не было раньше. Потому что раньше была только тоска. И обреченность. А сейчас он вводит препарат и быстро, но аккуратно переворачивает тело любимого на бок, а сам устраивается сзади и держит, крепко держит его.       Кажется, руки Дятлова становятся теплее. И сам он словно пытается очнуться ото сна. А потом его действительно тошнит. Долго, мучительно, потому что желудок практически пуст. Но это заставляет его прийти в себя, и Виктор рад уже этому. Анатолий даже пытается что-то сказать, но потом, дернувшись как-то очень странно, вдруг жадно хватает ртом воздух и замирает, в одно мгновение становясь каменным.       - Толь... - зовет Витя шёпотом. - Толь! - Внимание! Внимание! Система жизнеобеспечения зафиксировала прекращение жизненных показателей одного из сотрудников станции! Внимание! Сохраняйте спокойствие! Убедитесь, что находящимся с Вами рядом не нужна помощь! Внимание! Приготовьте тело к инфекционному анализу и удалению со Станции!