Прикосновение пламени

       Ответом ему стало молчание — вязкое, до предела натянутое, словно канцелярская резинка, и готовое порваться в любую секунду.        Шерлок повторил вопрос, продолжая вертеть фото в руках, но не получив ответа ни во второй раз, ни в третий, решил, что Джим предпочел замолкнуть. Нехарактерное ему поведение Холмса не смутило, поэтому он решил, что попробует связаться с другом завтра. В конце концов, что с ним может случиться в маленькой комнатке? Заснул, скорее всего, вот и вся тайна.        Шерлок нахмурился, выключил рацию, поставил ее на зарядку и откинулся на спинку скрипящего стула, закинув руки за голову. Без ехидных фразочек и подколов Джима становилось немерено скучно, он всегда разбавлял тишину своим голосом, и Холмсу даже казалось, что абсолютно не важно, о чем конкретно они будут говорить — о законах робототехники, нейробиологии, химических реакциях или о том, кто во что одет, — он все равно будет слушать и поддерживать диалог.        Джим был не тем, кого можно игнорировать, но вот сам делать он это умел и проворачивал превосходно с завидной регулярностью.        Сидеть на месте Холмсу осточертело после седьмой минуты отстукивания навеянной разумом мелодии пальцами по столу. Он ровно сел, положил фотокарточку на стол и ясно решил, что обязательно уведомит Джима о находке при первой же возможности. Затем Шерлок поднялся, взял старую камеру и запасную пленку, на случай, если понадобится замена старой, включил настольную лампу, щёлкнул основным выключателем, чтобы чуть затемнить помещение и вышел на улицу. В лицо повеяло холодным ночным воздухом, а по крыше  медленно и тихо защелкали капли очередного дождя — быстрого, но крепко моросящего. Он был одним из того самого сезона вечных дождей, о котором мечтательно рассказывал Джим. Впрочем, Шерлок, к сожалению, ныне помнил лишь факт о том, что это может продлиться до конца лета, и многочисленные красивые эпитеты, что использовал Джим во время своего рассказа. У него была красивая речь — Шерлок заприметил это с самого начала.        Холмс решил не выходить за пределы навеса крыши и нажал на затвор плёночного Полароида 363, сфокусировав прицел фотика на разгорающейся Июньской буре. Яркое полыхающее пламя, поедающее все на своем пути, горело яснее прежнего. Его алые языки переливались оттенками золота. От огня шел в ввысь высокий и грязно-серый столб дыма, растворяющийся в воздухе огромным дымчатым облаком. Холмс отряхнул получившуюся мгновенную фотокарточку и сунул в карман — пусть останется на память, — а затем прижался спиной к двери. Он сложил руки на груди и склонил голову в бок, а его взор устремился на далёкие верхушки сосен, изредка качающиеся от порывов ветра.        Он не знал, сколько ещё так простоял, но ритмичный дождь ловко выудил из его головы все мысли.

Day 21

       Одинокая лампочка настольной лампы тускло освещала половину молчаливой комнаты, но до Шерлока, сидящего в своем искусственном коконе из одеяла, ее свет дотрагиваться не смел. За несколько дней Холмс сумел превратить это помещение в сущий ад любого педанта и перфекциониста: всюду были разбросаны блокнотные листы, вдоль и поперек исписанные его наблюдениями кривоватым почерком, книги, подушка валялась где-то рядом с газовой плитой, на столе все также царствовала анархия из волокиты бумаг и ярко-желтых измятых стикеров, а сам Шерлок затаился в углу кровати, закутавшись в покрывало, словно гусеница, и немигающим взором вглядываясь в сторону вышки Джима, размыто виднеющейся из окна. Он не ответил ни на следующий день утром, ни вечером, ни потом. Но свет где-то там, в его окнах, то загорался, то потухал, а значит, что он был там, но с Холмсом контактировать отказывался.        Шерлок насупился — такое поведение Джима не только раздражало, но и вводило его в недоумение, а Холмс терпеть не мог такого состояния.        Он кое-как выбрался из своего теплого убежища и, едва ли не свалившись с кровати, сел в вертикальное положение. За окном, несмотря на надвигающийся рассвет, было по-прежнему темно. Небо затянули темные кучерявые облака, сквозь которые где-то да пробивался васильково-серый оттенок небосвода; рассыпчатые звёзды догорали свои последние минуты, а белесый месяц практически растворился во тьме. Шерлок вышел из помещения, тихо прикрыв за собой противно скрипящую дверь, и тут же поежился от мимолётного порыва ветра, заставившего его кожу покрыться сотней мурашек.        Встрепенувшись, он облокотился о ветхие перила, с которых уже наполовину сползла краска, и, прищурившись, посмотрел в сторону вышки пропавшего собеседника. В небольшом окошке виднелся дрожащий теплый огонек, с такого расстояния больше напоминающий расплывчатую кляксу, вроде тех, от чернил, в тетрадных листах.        — Джим, — слетело с его языка и зазвенело сотней колокольчиков в ушах столь сладостное имя.

***

       День тянулся слишком медленно. Он был долгим и трудным, как романы Юджина О’Нила, которыми Холмс зачитывался в далёкой юности. Шерлок терпеть не мог скуку — она плавит мозги и заставляет все существующие шестерёнки покрываться ржавчиной и приходить в негодность, и именно она терзала его разум и тело все это время. Работы не было, большая часть книг была изучена им от корки до корки — начиная с оглавления и сюжетной составляющей до подробного ознакомления с авторами, редакторами и переводчиками, имена которых ныне вертелись в голове Холмса и плыли где-то на окраинах бездны океана мыслей. Джим по-прежнему чинно молчал, во всю игнорируя любые попытки детектива связаться с ним. Шерлок раздражался, но предпринять что-либо против не мог.        К вечеру Шерлок окончательно свалился с ног со скуки и не вылезал из своего нового кокона — на сей раз из найденного пару дней назад пледа. Ему хотелось забиться в угол от тоски и назойливой безмятежности. Кто вообще придумал безмятежность, чёрт бы его побрал? Холмс никогда не понимал людей, которым приносят удовольствие часы тишины и спокойствия, потому что всегда старался находить себе занятие. Сутки, час, да даже десять ничтожных минут — разница для него невелика, — работать Шерлок хотел постоянно, и так, чтобы до обморока от недосыпаний или голодания, ведь когда Холмс полностью погружался в работу, всё прочее отходило на задний план и превращалось в белый шум.        Шерлок выбрался из колючего кокона и принялся варить себе кофе в турке. В сон провалиться хотелось в последнюю очередь, а потому, практически залпом выпив горький и обжигающе-горячий напиток, он потер пальцами усталые глаза и принялся перелистывать старые страницы первой попавшейся книги. О, эта невыносимая лёгкость бытия, сулящая Холмсу ещё два абсолютно ничем непримечательных месяца лета! Невыносимая лёгкость бытия — и вправду ведь невыносимая.        Мысли завертелись в голове и стали подобны настоящему урагану, сносящему все на своем пути. Голова раскалывалась от многочисленных путаниц из идей и роящихся мыслей.        — Холмс? — еле слышно раздалось в тишине.        Шерлок неверяще глянул на стол, где небрежно валялась поцарапанная рация, взял ее, повертел в руках, проверяя, точно ли услышанное им сейчас не было сбоем его сознания от недосыпаний, и неуверенно ответил:        — Джим?        — Ага, — Шерлок замер на месте, выпрямился и перевел взгляд на вышку Джима. Свет погас. — Неужто не забыл, как меня зовут? — в голосе был слышен смешок.        — Джим… Какого черта, Джим?        — Что? Я ведь ответил.        — Спустя три дня его высочество решило снизойти до общения с простым смертным? — язвительно выплюнул Холмс.        — О, не иронизируй, бога ради!        Шерлок фыркнул и уселся на стул, закинув левую ногу на правую.        — Ты ведь хотел что-то спросить, — мягко решил вернуться к изначальной теме Джим. — Это было очень срочно?        — Нет, — устало выдал Шерлок. — О какой срочности вообще может идти речь, когда здесь такая глушь и спокойствие?        — Понятия не имею, — Джим хмыкнул, — вдруг к тебе серийный маньяк забрел? Кто знает, сколько их тут бродит.        — Ты что, хочешь предложить мне свои услуги? Я думал, «мистер Загадка» наоборот старается мне на глаза не попадаться, — отшутился Шерлок, сделал несколько глотков кофе и встрепенулся.        — Да ну тебя, — фыркнул он. — Но, признаться, мне это льстит. К слову, ты так и не вспомнил, кого из криминального мира я тебе напоминаю? Нет? Печально, я был бы не прочь стать в твоих глазах реинкарнацией Адама Ворта.        — Ты хочешь, чтобы я называл тебя Наполеоном преступного мира что-ли? — рассмеялся Холмс.        — Было бы просто чудесно, дорогой, — засмеялся Джим. — Хотя, думаю, по большей части я бы оставил лишь прозвище. Если грабеж не касается национального банка страны или Тауэра — это не моя прерогатива.        — А что является твоей прерогативой? — Шерлок взял шариковую ручку со стола и принялся делать словесные отметки на попавшемся под руку клочке бумаги. Разговор пошел явно не в ту степь, но Шерлок намеренно не хотел его прекращать — жутко хотелось узнать, к какому результату это может привести.        — Думаешь, я способен только на такие пресловутые банальности? Обижаешь, mo chroí¹, — рация противно зашуршала, и Холмс поежился от неприятной дрожи, пробежавшей по спине. Произнесенная Джимом фраза на ирландском Шерлока из колеи выбила лишь на секунду, а после послужила очередным доказательством в пользу теории о том, что Джим все же являлся ирландцем, нежели валлийцем.        — Я предпочитаю не забивать свою голову предрассудками о знакомых, — сказал он. — Хотя на тебя я бы посмотрел в любой роли, — одними губами прошептал Шерлок куда-то в сторону, но, судя по всему, несколько громче, чем планировал, ибо Джим тут же заявил в ответ:        — О, не беспокойся, у меня ещё будет множество возможностей себя проявить. Даже не показываясь тебе на глаза.        — И с кем я только связался, — отшутился Шерлок, отстукивая колпачком ручки по столу незамысловатую мелодию.        — С человеком, готовым тебе перерезать глотку, если ты будешь действовать на нервы, — оскалился Джим с напускным раздражением в голосе.        — О, неужели? Жду не дождусь воплощения твоей угрозы в реальность, — прыснул Шерлок.        — Ещё чего, руки о тебя марать, — вмиг остудил пыл Джим. — Шучу я, — выдавил он из себя спустя несколько секунд молчания детектива. — Но юмор неудачный, каюсь.        — Будто я мог принять это всерьёз, — ответил Шерлок. — Я не из тех, кто любит читать нотации, ты только рассудок не теряй. Не хочу оставаться один на один с человеком, который абсолютно ничего интересного предложить мне не способен.        — И не подумаю. Ты же изведешься весь тут без меня и моего голоса со скуки, — сказал Джим и со всем драматизмом и экспрессией что были при нем продолжил: — Ну и разве я могу так беспощадно поступить с тобой? Никогда бы не подумал, Шерлок, что ты такого плохого мнения обо мне!        — Прекращай, — фыркнул Шерлок.        Он решил не спорить — Джим явно пребывал в хорошем настроении и портить его не хотелось. Да и смысла в последующем спектакле не было, ведь Джим был несомненно прав, говоря о том, что без него Шерлоку станет скучно. Пусть и с ненужной драматичностью и выпендриваниями, но прав. Холмс итоговую проверку на привязанность явно не оценил по достоинству, так как в конечном результате на сей раз он ее не прошел — раньше такое переносилось им легче.

Day 23

       Утро началось с солнечных лучей, бьющих Шерлоку в лицо в полседьмого утра, и пролитого на столешницу кофе. Одним словом — отвратительно. Холмс громко выругался, но принялся вытирать небольшую лужицу губкой, а после, несмотря на оставившую после себя неприятный осадок ситуацию, сделал себе ещё одну кружку. Утро без кофе — каким бы он горьким или переслащенным не был, — не утро. Нежная пелена сна, что с трудом окутала его ближе к утру, практически спала с его рассудка после шестого глотка. Холмс потер глаза пальцами, зевнул и дернул плечом. За окном небо все быстрее светлело с каждой новой минутой, звезды бледнели на небосводе.        Тишина в этот раз не мешала. Она не давила противно на мозг, не заставляла параноидально прислушиваться к каждому скрипу и, впрочем, абсолютно не раздражала как впредь. Для завершения столь идиллической картины Шерлоку не хватало полюбившейся за множество лет скрипки и глупого бормотания Джона в соседней комнате.        Холмс поставил чашку кофе на столешницу и нагнулся к коробке за упаковкой тостового хлеба, один ломоть которого после сунул в тостер. Взял баночку черничного джема, открутил крышку и ножом намазал его на горячий тост, предвкушая как впервые за несколько дней поест.        Однако внезапно прорезавший тишину голос в один миг разрушил мечты Шерлока о, пусть и незначительном, но завтраке.        — Холмс, ты иврит знаешь? Впрочем, чего я спрашиваю, знаешь конечно же.        — Интересный у тебя подход к общению, — отрешенным голосом проворчал Холмс, откусывая кусочек от хрустящего тоста.        — Да-да, я отвратительный собеседник с ужасным характером. Достань карту.        — На кой-черт?        — Нужно. Доставай.        Шерлок закатил глаза, поставил горячую кружку на стол — после наверняка останется след, — и вытащил из рюкзака измятую карту и компас.        — И?        — Видишь отметку 402?        — Да, — Шерлок взглядом нашел необходимую отметку, схематично находящуюся в самой глубине лесной глуши близь его вышки, положил карту на стол и сделал глоток переслащенного кофе.        — Выдели на своей карте эту точку — желательно красным карандашом, чтобы не потерять, — и тащи свой тощий зад туда. Сразу предупреждаю, что отказы не принимаются! — с детским энтузиазмом, но по-прежнему серьезным тоном отозвался он, и Шерлок подумал, что для достижения максимальной комичности ситуации Джиму необходимо лишь по-детски хлопнуть в ладоши.        — Что за бредовый квест ты решил мне устроить? — фыркнул он.        — Не занудничай, иногда надо выползать из своей пещеры. Давай.        — Могу я надеяться, что встречу там тебя? — спросил Шерлок, накидывая на плечи легкую джинсовку и хватая с тарелки подгоревший тост.        — Посмо-о-отрим, — нараспев сказал Джим и замолк.