A Solo For The Living

Они безмолвно поприветствовали друг друга: изуродованный человек и облаченная в чёрное женщина. Тишину нарушал только монотонный стук воды, стекающей со стен и с мокрых декораций, и бульканье сточной канавы. Наконец, мадам Жири заговорила. — Что ж, месье Оперное Приведение. Мы снова встретились. Эрик обиженно на неё покосился. Он зло усмехнулся изувеченной половиной своего лица. — Уже не приведение, мадам, как вы сами можете видеть. — А. Если ты теперь предпочитаешь другой титул… Она вытащила что-то из сумки и показала ему. — Как тебе «Призрак Пекарни»? Эрик издал низкое рычание, и шутливо протянул к ней загребущую руку, но она только слегка отступила назад, убирая от него хлеб. — Ты смеешься надо мной. — Так и есть. Эрику все еще было тяжело стоять. — Уверяю вас, мадам, если вы пришли сюда, чтобы насмехаться над моим унижением… — Убьешь меня тоже? Что-то в лице мадам Жири заставило его замереть на месте. — Я никогда не думала, что унижение — это что-то, над чем можно насмехаться, — сказала она. — Видимо, ты забыл. Её слова прозвучали очень тихо, но Эрик вдруг почувствовал себя так же, как, должно быть, чувствует себя насекомое, приколотое булавкой к доске. Давно похороненные образы попытались воскреснуть в его памяти, и ему пришлось приложить немало усилий, чтобы удержать их: взмахи плети, цыган, солома, мешок на его голове, музыкальная шкатулка, только что выбитая из рук «Ребенка Дьявола! Подойдите поглазеть, Ребенок Дьявола!»… И девочка в заплатанном балетном платьице, которая взяла его за руку и помогла ему сбежать. — Ты маленький дурак. Эрик уставился на неё. — Что вы сказали? — Ты дурак! — глаза мадам Жири блеснули. — Ты десятикратный дурак. Я много лет оплакивала твою судьбу, прикрывала тебя, боялась тебя, оправдывала тебя. Но нет. Нет! Ты меня понимаешь? Ты отбрасывал от себя всю доброту, каждый шанс на нормальную жизнь ради своей злопамятной, убогой жалости к себе! — Как вы смеете… — Tais toi! * Как ты смеешь распускать сопли, когда несчастная Карлотта оплакивает своего погибшего любовника, когда Жозеф Бюке мёртв! Когда жизни всех нас, каждого певца, каждого актера, перевернулись с ног на голову, и то, чем мы жили, безвозвратно уничтожено! Убийца! — Но мир… — задыхался Эрик. — Ой, оставь при себе это merde! ** Ты видел жестокость, да, ужасную жестокость — но ты бы так же мог увидеть сострадание, и доброту, да, мог бы, если бы захотел увидеть. Она остановилась, переводя дыхание. Несколько прядей волос выбилось из её косы, и она беззвучно подняла руки, вероятно для того, чтобы поправить свою заколку. Эрик мог только смотреть. Когда она продолжила свою тираду, её рука на секунду демонстративно задержалась в воздухе, прежде чем рухнуть вниз. — Хватит с меня рук на уровне глаз, месье. С этого момента, я буду смотреть открытыми глазами, куда иду. Советую тебе сделать то же самое. — Действительно, — к Эрику внезапно вернулся дар речи, но его ноги все еще не слушались, продолжая лихорадочно трястись. — И как, мне интересно, я должен это делать? Я убийца, мадам. И дурак. Как вы… Весьма красноречиво подметили. — Да. Это всё ты. А ещё ты — бездомный, грязный, и живешь на еду, которая осмелюсь сказать, ничем тебе не поможет, кроме того, что ты рискуешь умереть толстым. Но, если ты все-таки намереваешься жить, я советую найти тебе жилище получше, чем эта канава. Эрик в неверии издал короткий смешок. — Кажется, я сжег свой дом-оперу. И куда же мне пойти? Он ожидал очередной злобный всплеск сарказма. Но вместо этого, она начала шарить в своей сумке, и через секунду протянула ему что-то. Это была маленькая визитная карточка. — У тебя есть навыки, месье, что уже больше, чем можно сказать о большинстве архитекторов в этом городе. Навыки, которые могут даже перевесить нелепость найма человека со шрамом на половину лица. Она протянула ему карточку. — Я знаю этого джентльмена. Ему будет все равно на твое лицо и на твое разбитое состояние, когда он увидит твои наброски. Эрик попытался выхватить карточку у неё из рук, но к своему ужасу обнаружил, что его руки тряслись так же сильно, как и его ноги. Он чуть не уронил визитку в грязь, пока мадам Жири сама не вложила её ему в ладонь. Выгравированная надпись гласила: «М. Жан-Мари Дюшан и компания. Архитекторы. 2, rue de la Sorbonne.» — Я дам ему знать, что ты явишься. Он мог рассмеяться ей в лицо. Он мог втоптать эту смехотворную визитку в грязь, и снова открыть свой разум тёмной музыке тоннелей оперы, и унестись домой, подобно тени, обратно в тюрьму, которой он принадлежал. Обратно, в сладкую темноту, что ждала его, звала его, ласкала его разум сотней горящий языков. Он был на краю, на необитаемой зоне между пропастью «Оперы» и ужасами внешнего мира. И снова, девочка в заплатанном балетном платье протягивала ему свою ручонку. И спустя столько времени, его рот наконец-то произнес доселе чуждые ему слова: — Спасибо. Мадам Жири поджала губы. — Не благодари меня, месье. Ты пренебрег моей добротой и пустил её по ветру. У меня её больше не осталось. Но — Бог тому свидетель — я помогла тебе однажды, и теперь твои грехи — и мои тоже. Ты сделал меня такой же убийцей. Я не могу простить тебя за это. Я едва ли могу жить в ладу с собой… Но, если ты будешь жить и сможешь стать чем-то достойным… Может, ты сможешь выкупить у дьявола нас обоих. Беззвучно, словно действуя по приказу какого-то странного импульса, Эрик разжал свою кисть и протянул руку к ней, ладонью вверх. В жёлтом свете газовых фонарей, на ней поблёскивало кольцо, напоминая слезы. Мадам Жири посмотрела на кольцо, затем снова перевела взгляд на Эрика. — Ты же не украл его? — Нет, — промямлил он. Ожидал ли он, что она снова закричит? Потеряет сознание? Захочет отнять его у него, его единственное имущество, и выступить таким же монстром, как весь остальной мир? Он не знал. Он мог только продолжать стоять на месте, держа в руке кольцо и её проклятую визитку. — Тогда я полагаю, что оно твое, — наконец сказала она. — И славно; нам всем нужно что-то, что мы бы могли оберегать. Au revoir, дитя. Она развернулась, подняла с земли сумки, и неспешно двинулась прочь грациозной, размеренной поступью, выдававшей в ней бывшую балерину. Эрик смотрел, как она отступает и отступает, пока она не скрылась за углом, и только тогда заметил маленький пакет, оставленный у его ног. Она всё-таки оставила ему тот хлеб. Он заглянул в пакет. Там было кое-что ещё.

***

— Maman! — воскликнула Мэг, выпрыгивая из-за дивана и подбегая к матери, едва заслышав щелчок дверного замка. — Мы волновались, тебя так долго не было! Даже Кристина уже как несколько часов здесь. Давай я помогу. Она выхватила промокший пакет из рук мадам Жири, и, не в силах противостоять своему любопытству, украдкой заглянула внутрь. — Спасибо, моя хорошая. Мадам Жири расстегнула пуговицы на своем пальто, смахнула с него капли дождя, и перебросила его через плечо, пытаясь отыскать домашние тапочки. — Извини, что заставила тебя волноваться. Мне пришлось провести время… Разговаривая со старым знакомым. Случайно, — мадам Жири слегка улыбнулась. — Месье Антуан из пекарни просил передать тебе привет. И его совершенно неуместные угощения. Она кивнула на самый верхний сверток в пакете, который держала Мэг. В предвкушении, Мэг одним движением сорвала обёртку. — Миндальные пирожные! — К сожалению, да. Два. Не забудь поделиться с Кристиной, ей их нельзя точно так же, как и тебе. Ты сказала, она вернулась? — Я вернулась, мадам Жири. Обе Мэг и мадам повернулись и увидели заходящую в столовую Кристину с кофейником в руках и подносом с лёгким ужином, состоящим из хлеба, сыра и холодной нарезки. Она осторожно поставила поднос на стол, затем подбежала к мадам Жири и крепко обняла её. Мадам Жири легонько похлопала её по спине. — Все в порядке, моя хорошая. Не нужно было волноваться. Едва ли я бы присоединилась к новым протестам на Монмартре. Мэг и Кристина обменялись ухмылками, представляя, как мадам Жири размахивает кулаком и ратует за свободу рабочих, или что там ещё служило причиной восстаний, о которых им столько приходилось слышать. Когда Мэг отправилась распаковывать остальные покупки, Кристина тут же пришла в себя, вспоминая, что она хотела сказать: — Месье Гайар заходил. По поводу ренты. Он был очень вежлив. — Но настойчив? — мадам Жири ждала, пока Кристина разольёт кофе по чашкам. Он был чёрным и крепким — точно таким же, каким они его заваривали в «Опере», и вся крошечная комнатка тут же пропиталась уютной атмосферой дома. — Да. Он не переставая болтал о поднимающейся стоимости техобслуживания. И еще он не хочет, чтобы мы репетировали в квартире: кажется, семья с первого этажа пожаловалась, что мы «лупим их по головам». И еще, им не нравится фортепиано. Мадам Жири на секунду закрыла глаза, затем затрясла головой и сделала ещё один глоток. — И где он хочет, чтобы вы занимались? Кристина закатила глаза: — Он предложил задний дворик. — Ага, на повозках! — встряла вернувшаяся в столовую Мэг, и тут же упала в кресло. — Кажется, он уверен, что балет — это очередная разновидность канкана, maman. — Чтож… Придется поговорить с соседями. — Будет неплохо, — сказала Мэг, — если нас с Кристиной возьмут в варьете. Бланш говорит, им не достает танцовщиц в этом сезоне. Мадам Жири изумленно встрепенулась, переводя взгляд с дочери на Кристину. — А что случилось с «Opera Comique»? Они тебе ответили? Кристина рассматривала свои руки, вращая в них чашку — старая привычка из детства. — Они не захотели меня, — тихо сказала она. — Не захотели тебя? — Мадам Жири уставилась на неё в праведном изумлении. — Но Боже правый, почему? Они же все слышали, как ты поешь! Кристина ссутулилась. — И так же, они слышали обо мне кое-что ещё, мадам Жири. Вся эта история с… — она запнулась. — С Призраком Оперы, и моей ролью в «Дон Жуане». Кажется, я могу принести больше неприятностей, чем пользы. — Они думали, что Кристина приложила к этому руку, — пояснила Мэг. — Ну, все то, что творилось, только позитивно сказалось на её карьере… Зуб даю, что друзья Карлотты и Пьянджи активно подкармливали сплетни, что Кристина была Призраку… Ну… Что она была его любовницей, или сообщницей. Или и тем, и тем. В любом случае, проверять они не хотели. — Что проверять? — изумленно спросила мадам Жири. — Что Кристина Даае — помешанная убийца? Кристина бесцветно усмехнулась. — Я бы не стала первой дивой, имея больше амбиций, чем таланта. И к тому же… — она взглянула вверх, по-детски округляя свои карие глаза в свете масляной свечи. — Возможно, я и правда ответственна за эту катастрофу. Частично. Потому, что мой голос… Заставил некоторые вещи случиться. — Кристина, — Мэг сжала её ручку. — Ты не можешь винить себя за то… За то, что ты существуешь! — Достаточно, — сухо произнесла мадам Жири. Она опустила на стол пустую чашку и поднялась с кресла. — Завтра я разберусь с этим ужасным беспорядком. Сейчас уже поздно. Будьте добры отнести посуду на кухню и отправляться спать. Вы обе. — Нет, мадам Жири, пожалуйста! — Кристина умоляюще на неё взглянула. — Не утруждайте себя. Толку все равно не будет. Серьезно, лучше я буду танцевать. В варьете нам обеим хорошо будут платить. — Ты предпочтешь танцевать, а не петь? — мадам Жири нахмурилась. — Ты уверена, моя хорошая? Кристина кивнула: — Я уверена. — И что твой жених думает по поводу этого жеста? Когда вы поженитесь, ты можешь петь и дальше, но балет… Кристина подняла глаза кверху, закусила губу и пожала плечами. — Пока я ещё не замужем. Мадам Жири проницательно на неё посмотрела, но вслух сказала только: — Ну и славно. Спокойной ночи, Кристина. Спокойной ночи, Мэг. — Спокойной ночи, maman. Мадам Жири взяла свечу и направилась к своей комнате, расталкивая ногами до сих пор нераспакованные коробки, теснящиеся у стен коридора. Ввиду последних событий, она решила обсудить заём ссуды со своей кузиной. У неё все ещё оставались собственные сбережения, но, если она конечно не найдет лучшую работу, им придется переехать в меньшую квартиру. А ситуация могла ухудшиться, если Кристина не будет петь, но разгром в «Opera Comique» показал кое-что ещё: очевидно, Кристина в любом случае больше не хотела петь, и никакие деньги мира не смогли бы заставить мадам Жири снова втянуть её в это после всего, что ей пришлось пережить. Alas [3], она подумала про себя с невеселой усмешкой, если все и дальше будет идти так же, ей придется забрать обратно те деньги, которые она оставила у ног мужчины, которого раньше знала как Призрака. И, суммируя все произошедшее, «666» казалось самой очевидной комбинацией на его сейфе.