Любовь или вражда?

      К полудню Магнолия проснулась окончательно — её улицы наполнились движением и голосами. Кто-то торопливо пробирался сквозь поток, спеша по делам, кто-то просто фланировал, наслаждаясь теплом, а кто-то замирал у витрин, лениво разглядывая выставленные безделушки. Яркое летнее солнце било в глаза острыми бликами, заставляя прохожих жмуриться, прикрывать лицо рукой и судорожно искать спасение — в тени раскидистых деревьев, в стаканчике прохладного сока или тающем на жаре мороженом. Фонтаны сверкали, будто их покрывали искры свежего пламени, рассыпанного по воде. В воздухе стояла густая, почти осязаемая теплота — она обволакивала город, проникала в каждую щель, в каждую пору. А листья сакуры трепетали на ветру, иные отрывались, чтобы медленно, неторопливо пуститься в своё безмолвное летнее путешествие.

***

      Тем временем в Хвосте Феи наконец приняли решение — прежде чем выводить всех девушек, первыми покажут лишь четырёх.       Люси настояла на своём, несмотря на слабость. Это вызвало бурю негодования у Нацу — он чуть ли не с пеной у рта выдал целую тираду о том, какие могут быть последствия, если толпа воспримет её появление как угрозу. Он злился, как умеет злиться только тот, кто боится — не за себя, а за неё. Люси, с её золотистым хвостом ламии, и правда была не в лучшей форме, но держалась спокойно, будто чувствовала, что должна быть первой.       Эльза пошла следом, проигнорировав протесты. Уж она-то знала, как звучат чужие «нельзя». Красноволосая драконица встретила вспышку Нацу с привычной ледяной стойкостью — как бы он ни спорил, Эльза не отступала.       Джувия и Леви оказались на руках у Грея и Гажила. Обе всё ещё слабы после пережитого, но держались. Парни не отпускали их даже на шаг — страх за них витал в каждом движении, в каждом взгляде.       Никто не знал, чего ждать от жителей. Бросится ли толпа с камнями? Побегут ли прочь, с криками и ужасом в глазах? Или — и в это все отчаянно хотели верить — встретят без паники? — Ну что, идём? — вздохнул Нацу, крутя в голове десятки возможных исходов. Он крепко сжал холодную ладонь Люси в своей, и та ответила лёгкой, почти невесомой улыбкой. От прикосновения её щеки вспыхнули румянцем, и в этот момент она показалась ему особенно хрупкой. Особенно живой.       Девушки кивнули, и вся четвёрка направилась к Собору Кардия. Никто не заметил, как за ними, прячась в тени, крадучись по крышам, увязалась маленькая гарпия. С самого начала она следила за Люси, не показываясь ей на глаза.       К слову, сам собор пережил уже не одно возрождение — благодаря тем же членам Хвоста Феи, у которых талант разрушать, кажется, вшит в ДНК. Каждый раз после очередного «инцидента» мастеру доставалось от Магического Совета, но город всё равно продолжал любить их. Пусть и не без лёгкого раздражения.

***

      Стоило девушкам появиться на улицах, как город среагировал мгновенно. Люди оборачивались, останавливались, таращились — кто с ужасом, кто с презрением, кто с нескрываемым отвращением. Кто-то сразу начинал перешёптываться, показывая пальцем и шипя слова вроде «монстры», «уроды», «опасные». Были и те, кто не стеснялся крика: в воздухе раздавались грубые обвинения, гневные выкрики, чьи-то руки тянулись к булыжникам и пустым бутылкам. Но каждый брошенный предмет не достигал цели — Грей, Гажил и Нацу не позволяли, отбивая всё с точностью воинов, защищающих своих.       Редкие прохожие, молча, с каким-то затухающим интересом, разглядывали девушек. В их взглядах не было страха — лишь растерянное любопытство. Они не спешили осуждать, но и не вмешивались. Когда они добрались до площади перед Собором Кардия, толпа сгустилась плотным кольцом. Крики уже не были случайными — они звучали, как единый рёв. Воздух дрожал от напряжения, город будто затаил дыхание. Из этого людского вала шагнули вперёд люди в доспехах — воины Магического Совета. Острые клинки нацелились прямо в девушек. Один из воинов поправил очки, выступил вперёд — и стало ясно: ситуация переходит черту. — Вам лучше сдаться, — холодно произнёс Лахар, осматривая магов с тяжёлой неприязнью. — Иначе мы будем вынуждены применить силу. А вас, — он взглянул на мужчин, — ждёт наказание за похищение заключённых.       Ответ вырвался сам собой, срываясь с губ Нацу. Его голос звенел от ярости и отчаяния: — Вы боитесь их… Потому что не знаете. Смотрите на них — и видите хвост, плавники, клыки. Видите не людей, а «других». Монстров. Но знаете, что вижу я? Я вижу Люси, которая, несмотря на раны, несмотря на боль, первой вышла к вам — не чтобы напугать, а чтобы доказать, что она не враг. Я вижу Эльзу, которая всегда готова защищать слабых, даже если мир считает её чудовищем. Джувию, что сама боится вас, но не отступает. Леви, у которой доброты больше, чем у половины из вас вместе взятых. Вы судите по внешности. А как бы вы жили, если бы вас самого годами называли угрозой только за то, как вы выглядите? За то, с кем вы родились? Вы бы прятались. Боялись. Вас бы истребляли. Вас бы сжигали на кострах, как когда-то — их. И всё равно… Они пришли сюда не с местью. Не с гневом. А с надеждой. С верой, что, может быть, на этот раз вы услышите. — Да, они — не такие, как вы. Но они умеют чувствовать. Любить. Страдать. Им надоело жить в подвалах, в лесах, в тенях. Они хотят быть рядом. Хотят, чтобы их перестали бояться. — подхватил речь Гажил, — Спросите себя: а что именно вас пугает? То, как они выглядят? Или то, что вы не решаетесь признать — что они лучше, чем вы думали? — Эти девушки… Они настоящие. Они живые. Они не чудовища. Чудовище — это страх. И ненависть. — добавил Грей в конце.       Нацу сделал шаг вперёд, волоча за собой Люси, словно держался за неё, чтобы не сорваться. Ламия, бледная, с красным от румянца лицом, застыла рядом, пока в тот же миг к ней не подбежала маленькая фигура с крыльями. — Аки?.. — прошептала Люси, когда гарпия обняла её со всей силы, будто пытаясь прикрыть собой.       Люси опустилась, прижав Аки к себе, нежно, будто боялась сломать. — Ты что здесь делаешь, глупышка? Тут опасно…       Гарпия молчала, уткнувшись лбом в грудь ламии. А в глазах Люси — не страх, не тревога — только доброта и тёплая, безусловная нежность. Та, что бывает у тех, кто воспитал, вырастил, полюбил — несмотря ни на что. — Люси-и-и… — всхлипнула Аки, сжав кулачки, — Прости меня… за то, что тогда… я обидела тебя и убежала…       Крылья дрожали, не от страха — от вины и боли. Она прижалась крепко, будто боялась, что если отпустит, то потеряет навсегда. — Глупышка… — шепнула она. — Я не злюсь. Никогда не злилась. Когда ты убежала, я места себе не находила… А когда тебя ударило током — я чуть с ума не сошла. Хотела разорвать всех. Прости, что не уберегла…       Она провела ладонью по пушистой макушке гарпии и уже потянулась было встать — как вдруг уловила движение. Её взгляд метнулся в сторону, и времени подумать не осталось.       Камень.       Она резко повалила Аки, прикрывая собой.       Удар пришёлся прямо в лицо.       Глухой, вязкий хруст — и вспышка боли. Камень разбил губу, разбил нос. Из-под руки потекла кровь.       Люси не вскрикнула. Только резко втянула воздух, зарывшись ладонями в лицо, не желая никому показывать слёзы, подступившие к глазам. Не от боли — от унижения. От бессилия. — Да что вы творите… — голос Нацу срезал пространство, как нож. В нём уже не было слов — только рык, звериный, низкий. Его кулак занялся пламенем, жаром вспыхнувшим в воздухе. Ещё миг — и от всей этой толпы осталась бы лишь сажа.       Но шаг вперёд сделал Грей. Без слов. Просто посмотрел. И этого оказалось достаточно. Нацу фыркнул, приглушая ярость, и опустился рядом с Люси. Осторожно убрал её руки от лица. — Эй, — прошептал он, вытирая кровь с её подбородка. — С тобой всё будет хорошо. Всё будет хорошо, слышишь?       Она посмотрела на него — с мокрыми от слёз глазами, полными боли и вины. Он поцеловал её в лоб и прижал к себе, обнимая, будто собирая заново.       Аки подползла ближе, затаившись сбоку, и прильнула к Драгнилу. В его объятиях она чувствовала то, чего не давал этот мир — защиту. Настоящую, без условий. — Я поговорю с ними, — тихо сказал Грей, поднимаясь с места. Его голос был негромким, но твёрдым — таким, что даже сквозь шум толпы его услышали. Он посмотрел в лица солдат и людей, будто пытался достучаться до каждого по отдельности. — Разве вы не видите? У них — такое же сердце, как у нас. Оно бьётся от страха, от любви, от боли. И оно устало.       Он сделал шаг вперёд. — Да, они другие. У кого-то клыки, у кого-то плавники, когти, хвост. Они могут пугать вас — внешне. Но суть… суть внутри. И то, что я увидел — это не чудовища. Это те, кто хочет быть частью мира. Хоть на секунду — почувствовать себя не угрозой, а человеком.       Он обернулся, взглянув на Джувию. Та сидела чуть поодаль, с опущенными глазами и покрасневшими щеками, будто всё, что он говорил, было слишком откровенно — но её губы дрожали в едва заметной улыбке. — Я… — Грей сглотнул, — сам на себе почувствовал её нежность.       В его голосе появилась странная мягкость. — С виду она может показаться опасной. Её когти, её глаза… Но когда она касается тебя — ты чувствуешь, что живой. Она не ранит — она лечит. Греет. И приносит столько тепла, о котором вы, возможно, даже забыли.       Он не стал говорить громких слов о любви — но этого и не требовалось. В его тоне всё уже было.       Наступила тишина.       А потом в толпе что-то сдвинулось.       Словно кто-то первый перестал бояться.       В этот момент из-за спин прохожих вперёд вышел подросток.       Невысокий, худощавый, с тёмными волосами, торчащими вверх вихрами — будто их только что растрепал ветер. На нём был короткий жилет цвета бордо, небрежно запахнутый на голый торс, зелёные широкие штаны, перевязанные поясом, и простые кожаные ботинки. На шее болтался ярко-жёлтый шарф — слишком длинный для лета, но он его никогда не снимал. Правая рука была перемотана бинтами — и не только для эффекта. Жесты его были немного неловкими, но в глазах — зрелость. Зрелость не по возрасту.       Это был Ромео Конбольт. Он не держал в руках оружия, не кричал, не угрожал. Просто стоял перед толпой, перед солдатами и перед самими страхами людей — с открытым лицом и прямым, искренним взглядом.       Он молчал. Но само его присутствие уже что-то меняло. Он не знал этих девушек. Но он знал, что они не враги. И его тишина была громче многих речей.       Нацу первым заметил знакомую фигуру и прищурился, изумлённо дернув бровью. — Ромео?.. — удивлённо пробормотал он, в голосе которого мелькнули тёплые ноты.       Парень в жёлтом шарфе остановился в шаге от них. Его взгляд пробежался по лицам девушек, задержался на окровавленной Люси, на дрожащей Аки, на настороженной Джувии. И не отвёл глаз. — Что, опять вляпался? — хмыкнул Ромео, прищурив один глаз. В его голосе не было страха — только спокойствие и привычная ирония. — А я ведь только хотел за хлебом выйти…       Некоторые в толпе обернулись, услышав его. Мальчишка — и не дрожит. Не прячется. Не кричит о чудовищах. — Ты же понимаешь, кто они? — тихо спросил один из прохожих, будто не веря. — Ты ведь ребёнок… — Я в «Хвосте Феи», — спокойно ответил Ромео, оборачиваясь через плечо. — А у нас, знаете, с детства учат не бояться, а понимать. Вы орёте про клыки — а я вижу глаза. И мне смотреть в них не страшно.       Он снова посмотрел вперёд. В глазах — не юношеская бравада, а настоящая, твёрдая уверенность. — Если бы кто-то из них и хотел причинить вам зло — вы бы уже об этом не спорили. Но они просто стоят. Просто хотят быть. И знаешь, что самое страшное? — он перевёл взгляд на ближайшего стражника. — Что, возможно, у них больше человечности, чем у всех, кто сейчас кричит.       Нацу удивлённо улыбнулся, чувствуя, как в груди становится чуть легче. — Вот это мой парень, — пробормотал он почти с гордостью.       А толпа…       Толпа всё ещё шумела — но в шуме этом начали появляться паузы. Кто-то замолчал. Кто-то опустил руку. Кто-то впервые задумался.       И вот, толпа притихла.       Казалось, весь город замер, следя за каждым движением. Люди не дышали — не потому что боялись, а потому что не знали, что будет дальше.       Что, если гарпия сорвётся? Или сбежит? Что, если подросток, вышедший из толпы, зря так уверен?       И всё же… никто не вмешивался. — Ну, давай… — негромко сказал Нацу, приобнимая Люси и слегка наклонившись к гарпии. Его голос был тёплым, почти братским. — Попробуй. Он не причинит тебе зла.       Аки нервно дёрнула крыльями, опустила глаза и шагнула вперёд — едва заметно. Почти не двигаясь, она подошла ближе к Ромео, всё ещё не сводя с него настороженного взгляда.       Он стоял спокойно, не делая резких движений. Только слегка наклонился, чтобы быть с ней на одном уровне, и мягко, почти неуверенно протянул руку вперёд — ладонью вверх. — Ты красивая. — Голос Ромео прозвучал почти шёпотом, но в нём было столько искренности, что даже окружающие вздрогнули.       Аки вздрогнула тоже. Она смотрела на протянутую руку, как на ловушку. Но в глазах мальчишки не было ни тени лжи, ни опасности. Только любопытство и то, что она почти забыла — доброта. — Можно? — спросил он. — Только одно перо.       Медленно, с дрожью, она вытянула одно крыло. Чуть подрагивая, поднесла его к его ладони. Ромео осторожно коснулся краешка крыла. — Мягкие… — прошептал он. — Как снег на солнце.       Аки с трудом сглотнула. В глазах что-то дрогнуло. Неуверенно, будто боясь, она сделала шаг вперёд. И… обняла его. Осторожно. На мгновение. Как щенок, не знающий, разрешат ли ему.       Ромео обнял её в ответ — просто, по-дружески, без нажима, но искренне.       И в эту секунду толпа не выдохнула.       Нет. Она просто замерла — в тишине, в осмыслении.       И кто-то впервые подумал:       «А может… всё не так страшно, как мы считали?»       Маги, люди, дети — все замерли, наблюдая, как гарпия и мальчишка стояли в дружеском объятии. И в этот момент… оружие начало опускаться.       Один за другим, мечи и посохи опускались вниз, доспехи скрипели, будто устав от напряжения.       У кого-то дрогнули губы в улыбке. Кто-то, забыв о страхе, сделал первый шаг к девушкам, пробираясь между стражниками.       Но сами воины Магического Совета оставались неподвижны, словно высеченные из стали. Ни одного слова. Ни одного лишнего движения. Они были стеной.       Безэмоциональной, равнодушной — и опасной.       Мечи не опускались.       Толпа уже замолчала, дети сбились в кучки за спинами родителей, даже те, кто минуту назад кричал — теперь молчали. Все будто ждали… чьего-то вздоха. Чьего-то сигнала.       Но сигнал не поступал.       Лахар стоял, как будто прирос к земле. Его пальцы сжимались в перчатках до боли. На лице — всё то же спокойствие, но взгляд… Взгляд был тяжёлый. Будто он нёс на плечах не просто броню — а вес всей системы, в которую верил.       Он видел, как гарпия всё ещё дрожит в объятиях мальчишки.       Как люди смотрят — уже без злобы.       Как оружие в их руках — больше не щит, а страх.       А он всё стоял. Оцепенев, как судья в зале, где уже не осталось обвиняемых.       Время растянулось. Казалось, даже воздух стал вязким, как патока. Он давил на плечи, на грудь, вгрызался в лёгкие.       Лахар вспоминал, как его учили — не думать, а исполнять. Но этот день… этот день ломал старые правила.       Он не мог отдать приказ. Не мог — и не должен.       И в этот момент — как гвоздь в натянутую тишину — прозвучал голос: — Кхм… — ленивый, но точный. — Лахар, может, всё-таки отдашь своим людям команду свернуть этот цирк?       Из толпы выступил Джерар. Его походка была расслабленной, но глаза — острыми. Он стоял, как человек, не боящийся ни клинков, ни судей. — Угрозы нет. Паники нет. А если уж быть честными… именно вы сейчас выглядите как захватчики.       Он скрестил руки на груди. — Посмотри на них. Они не нападают. Не убивают. Они стоят. Они боятся. Они просят быть рядом. А ты всё ещё целишься, будто перед тобой враг.       Лахар молчал.       Он чувствовал, как в нём что-то ломается — не с треском, а тихо, глухо. Как корка льда под ногами весной.       Он взглянул на толпу. На девушку с окровавленным лицом, на ребёнка, прижавшегося к ней, на мальчишку, что молча встал между ними и клинками.       На миг — слишком короткий, чтобы кто-то заметил — его глаза дрогнули.       Он выдохнул.       И — слишком резко, почти раздражённо — поправил очки. — …Отходим, — бросил он, будто сплюнул приговор, который больше не хотел держать во рту.       И всё. Больше он не сказал ни слова.       Воины Совета слаженно начали разворачиваться. Звякнули доспехи, клинки вернулись в ножны. Ни возмущения, ни сомнения — только гул отступающих шагов.       Но Лахар… остался на месте. На лице — ничего. Но внутри, он знал, он только что проиграл.       И впервые в жизни — это было правильно. — Ха, знал, что проглотишь, — фыркнул Джерар. Но в его голосе не было злобы. — Эта победа — не твоя. Но она нам всем нужнее, чем ты думаешь. — Уоррен, можешь выпускать остальных, — ухмыльнулся Гажил, наблюдая за происходящим. Его взгляд скользнул к Леви — застенчивой, прижатой к себе, но красивой, как весна. Вокруг неё уже суетились какие-то ребята, явно поражённые её внешностью.       Оскалившись, Гажил сделал шаг вперёд. Один только его взгляд был красноречивее тысячи слов — пацаны отпрянули моментально.       Он наклонился к уху Леви, дыхание обожгло её кожу, и прошептал с лукавым хрипом: — Ты теперь живёшь со мной… Ги-хи…       Леви вспыхнула так, будто её облили кипятком, и, вцепившись в лицо ладошками, замерла, вся дрожа. В ушах будто зашипел пар.       Гажил довольно фыркнул. В голове промелькнули куда более жаркие сцены с ней… но он мотнул головой и отогнал мысли прочь, на губах всё ещё играла дьявольская ухмылка.       И вот — распахнулись двери гильдии.       Остальные девушки вышли — одна за другой. Кто-то нёс на себе следы боя, кто-то был совсем юной. Но в глазах у всех — решимость.       Страх ещё жил в их груди, но они не отступили.       Однако, вопреки ожиданиям, не было ни криков, ни агрессии.       Люди… наоборот… подошли ближе. Кто-то просто здоровался, кто-то интересовался, кто-то — с замиранием сердца — просил разрешения потрогать шерсть, лапы, крылья, хвосты. И девушки разрешали.       Они смеялись. Отвечали. Пытались привыкнуть к прикосновениям.       И вдруг — кто-то предложил показать город. Пригласил на прогулку. На лавку с мороженым. На мост через реку.       И они пошли. Кто-то с настороженностью. Кто-то — с лёгкой улыбкой. Но пошли.       И тогда стало понятно — страх отступил.       А доверие — только начинало расти.       До самого вечера в городе кипела суета. Девушки — хоть и старались держаться спокойно — всё ещё учились ориентироваться в этом новом, непривычном для них мире. Кто-то с опаской поглядывал по сторонам, кто-то пугался звуков, кто-то вовсе старался не отходить от спутников.       Но к закату всё понемногу улеглось.       Солнце опускалось за горизонт, окрашивая улицы в мягкое золото.       Некоторые из девушек уже нашли приют — кто-то благодаря новым знакомым, кто-то благодаря магам гильдии. Остальным выдали временные квартиры, пообещав, что это — лишь начало.       Горожане между тем обсуждали перемены. Кто-то уже строил планы, как переделать улицы, добавить новые указатели, спуски, приспособления — чтобы этим странным, но удивительным существам стало чуть проще жить среди них.       А когда на город опустилась вечерняя прохлада, наши парочки потихоньку разошлись по домам.       Люси — с Нацу. Джувия — с Греем. Эльза — к Джерару. А Леви — с Гажилом.       И впервые за долгое время…       ночь в Магнолии наступила не в страхе, а в тишине и свете новых надежд.

***

      Дом Нацу. Вечер.       Хоть хвост ламии и затруднял передвижение по дому — рискуя снести всё на своём пути, — Люси была счастлива, что осталась именно здесь.       Сейчас она устроилась у Нацу на коленях, в то время как он полулежал в кресле, обняв её за талию. Его голова покоилась у неё на плече, дыхание — горячее, почти обжигающее — щекотало шею, вызывая румянец до самых ушей. — Люси, ты вкусно пахнешь… И кожа у тебя мягкая, — пробормотал Нацу, довольно улыбаясь и зарываясь носом в её волосы. Он крепче прижал девушку к себе, и она почувствовала, как его грудь мерно поднимается и опускается. — Ну спасибо тебе, дурак… — пробормотала Люси, лицо которой вспыхнуло как переспелый помидор. — Сладкая парочка, — хмыкнул Хэппи, сидя на полу с рыбиной в лапах. Он лениво обгладывал хвост, явно развлекаясь чужой неловкостью.       На кресле неподалёку уже спала Аки — свернувшись клубочком, крепко прижимая к себе подушку, как ребёнок, боящийся снова проснуться один. — А ну заткнись, шаверма… — фыркнула Люси, бросив на иксида злобный взгляд, — А то я тебя сама в лаваше подам… — Да ладно тебе, Люська, — усмехнулся Нацу. — Лучше спать пошли… Я уже… блин, даже не помню, когда в последний раз глаза закрывал…       Он сонно зевнул, опустил голову обратно на плечо девушки — и почти сразу провалился в сон.       Люси ещё какое-то время сидела молча, слушая, как он дышит, чувствуя, как тепло его рук всё ещё обнимает её талию.       И, улыбнувшись сквозь усталость, позволила себе тоже закрыть глаза.

***

      Дом Гажила. Ночь.       В квартире стояла тишина.       После душа, с влажными волосами, Гажил растянулся на диване, положив голову на подлокотник. На его груди уютно устроилась Леви, свернувшись, как котёнок, её мордашка уткнулась в его плечо, а губы слегка подрагивали во сне, словно она что-то тихо шептала. Он смотрел на неё — молча, не мигая. Каждую секунду. Как на что-то хрупкое, как на сокровище, которое вот-вот растворится, если не удержать.       И, сам не заметив, улыбнулся.       Настоящей, редкой, почти доброй улыбкой. Такой, которой его лицо почти никогда не знало. — Ты всё-таки милая, когда не выносишь мне мозги… Мелочь, — пробормотал он, наклоняясь ближе.       Слова были грубоваты, но голос — удивительно тёплый.       Он закрыл глаза. И заснул, так и не отпустив её.       С кресла неподалёку раздался сонный голос: — М-да… Неужели русалка всё-таки растопила сердце этого бронелоба…       Пантер Лили зевнул, растянулся в кресле, свернулся клубком и укрыл нос хвостом. Через секунду в комнате снова воцарилась тишина — теперь уже полная и по-настоящему домашняя.

***

      Дом Грея. Ночь.       В комнате было темно, лишь слабое голубое свечение от магического кристалла на тумбе размывало тени.       Джувия уже спала, свернувшись калачиком на диване, обняв подушку с такой силой, будто та могла защитить её от всех бед. Её дыхание было ровным, почти невесомым.       Грей подошёл тихо, словно боясь потревожить эту хрупкую тишину. Присев перед ней на корточки, он долго смотрел. Раньше он как будто не видел — по-настоящему — её лицо.       Маленький носик, мягко приподнятый вверх. Пухлые губы, такие, что невольно хочется коснуться. И длинные ресницы, отбрасывающие тень на щёки.       Он убрал одну прядь синих волос, упавшую на лоб девушки, и на мгновение задержал пальцы у её щеки. А затем — тихо, бережно — поцеловал её в лоб. — Спи, Джувия… — прошептал он с едва заметной ухмылкой.       Осторожно подняв её на руки, словно хрустальную куклу, он понёс в спальню.       Уложил на кровать, сам устроился позади — и притянул к себе, укрыв тёплым одеялом. Рука скользнула под её талию, губы зарылись в синие, пахнущие морем волосы.       Он закрыл глаза.       И впервые за долгое время уснул спокойно.       Словно только сейчас, в этих объятиях, и наступила для него настоящая зима — та, что не холодит, а согревает.

***

      Дом Джерара. Поздняя ночь.       Из всех парочек, что сегодня нашли свои пристанища, эта была единственной, кто всё ещё не знал сна.       Джерар сидел на полу, облокотившись спиной на диван. На его плечах — стройные ноги Эльзы, удобно устроившейся чуть выше. Она лениво перебирала пряди своих алых волос, глядя на него с полуулыбкой, в которой таилось что-то озорное… и глубоко личное. — Как думаешь, долго будем привыкать?.. — спросила она, обвивая пальцем локон и отпуская его обратно. В голосе не было тревоги — лишь размышление вслух. — Не знаю, — пробормотал Джерар, и в его тоне сквозило блаженство. — Думаю, недолго…       Слишком приятно было ощущать её рядом. Слишком правильно. — Эх ты… — усмехнулась Эльза, наклонилась вперёд и перехватила его взгляд.       А затем — без слов — притянула его лицо к себе. Их губы встретились в поцелуе, в котором не было спешки.       Он ответил, легко, но с жаром, чувствуя, как она открывается — и тут же воспользовался моментом. Язык скользнул внутрь, мягко, но настойчиво, изучая, пробуя, дразня.       Он тянулся к ней, словно тонущий к глотку воздуха. А она вплеталась в этот поцелуй, как пламя в ветер — ярко, живо, жадно.       Наконец, когда воздуха стало не хватать, Эльза первой отстранилась. На её губах осталась влажная, довольная улыбка.       Джерар ответил ухмылкой, в которой читалась вся его суть — опасно красивый, с ноткой пошлой самоуверенности.       Позже, уже ближе к рассвету, они устроились рядом — прямо на диване, не нуждаясь в кровати, как будто весь день прожили в одной битве, в одном дыхании.       Обнявшись, тихо переговариваясь о завтрашнем дне, строя планы… они просто были рядом.       А потом — мирно уснули.       Спокойно. С чувством, что теперь можно выдохнуть.