Любовь или вражда?

      Хотя за окном уже глубоко стемнело, в «Хвосте Феи» по-прежнему гремел праздник. Последние огоньки веселья мерцали в полумраке гильдии — музыка уже играла вполсилы, разговоры стали вялыми, а танцы превратились в нетвёрдое покачивание тел. За столами кто-то спал, кто-то спорил, кто-то просто сидел, уставившись в кружку. Гильдия выдыхала — громко, по-доброму, как после бурной ночи.       У дальнего столика, в относительной тени, остались лишь двое. Гажил Редфокс, опершись локтем о спинку скамьи, лениво наблюдал за миниатюрной русалкой, которая, похоже, сильно переоценила свою способность пить. — Мелкая, мы тут одни остались. Пора бы и честь знать, — хрипло усмехнулся он и сдвинулся ближе, протягивая к ней руку. — Ещё глотнёшь — мне потом за тобой вытирать?       Но стоило его пальцам коснуться её плеча, как в ответ он получил взгляд, способный прожечь металл. — Не трогай! — процедила Леви, заплетающимся, но зловещим голосом. — Железяка неотёсанная! Не надо тут… лапы свои… Она надула губы, сложила руки на груди и всем видом показала, что трогать её — смертный грех. Щёки горели от румянца, глаза блестели от вина и обиды, а в голосе — пьяная, но уверенная дерзость. — Тьфу… — проворчал Гажил и провёл ладонью по лицу. — Ты когда нажраться успела, мелкая? Не русалка, а ходячая головная боль.       Он всё же подхватил её на руки, словно мешочек с картошкой, и взглянул в её тёмные, как растопленный шоколад, глаза. Такие глаза, в которых он в обычный день мог бы утонуть… но сейчас ему хотелось лишь одного — дотащить её до дома, пока она не начала устраивать дебош на всю гильдию. — Пусти меня! Или… я закричу! — голос Леви дрожал, но всё ещё держался на упрямстве. Она тарабанила кулачками по крепкой груди, почти ничего не добиваясь, но не собиралась сдаваться. — Кричи на здоровье, — хмыкнул Гажил, даже не взглянув на неё. — Тут все в говно — никто не услышит.       Он вышагивал к двери, словно нес в руках мешок с рыбой, а не пьяную, злющую русалку. И чем ближе был выход, тем сильнее Леви ерзала — то ли от раздражения, то ли от беспокойства. — Ну, я тебе… — пробурчала она, но договорить не успела: пальцы вцепились в его густые волосы и рванули, резко, без раздумий — будто хотела не просто привлечь внимание, а доказать, что не боится.       Это была ошибка.       Всё произошло в один миг.       Гажил остановился. Резко. Рывком. Словно удар пришёлся не по волосам — по самому нутру. Его спина напряглась, будто под кожей натянулись стальные тросы. В ушах звенело, мир стиснулся в точку. А потом — тишина.       Он медленно повернул голову. Глаза в полумраке вспыхнули алым, зрачки сузились в щёлки. На лбу и шее вздулись вены, будто под кожей вскипела лава. Из горла вырвался глухой, звериный рык — ни крик, ни слова. Просто звук ярости, от которого могла бы задрожать сталь.       Он смотрел на Леви не как на девушку. Как на вторгшуюся. Нарушившую. Сломавшую личную границу, которую никто и никогда не пересекал. Его волосы — его территория. Его тело — его храм. Он не позволял касаться. Никому. Ни при каких условиях.       И тут — она.       Не испугалась. Не извинилась. Она осмелилась.       И что-то внутри него сорвалось с цепи. — Дома… я с тобой разберусь, — прошипел он.       Голос был другим. Глубже. Грязнее. Словно откуда-то из темноты, где он обычно прятал всё, что не давал себе чувствовать. Леви увидела на его лице не раздражение, а настоящий срыв. Его губы скривились в оскале — не игривом, не ухмыляющемся. Хищном. Без намёка на жалость.       Она побелела. Всё её тело сжалось, будто мышцы сами инстинктивно хотели сбежать, спрятаться, исчезнуть. Кровь застыла. Дыхание оборвалось. Губы задрожали.       Она никогда не видела Гажила таким. Никогда. До этого он ворчал, злился, даже шутил грубо. Но сейчас… в его взгляде не было человека.       То, что ещё минуту назад казалось игрой, флиртом, вызовом — стало реальным.       И диким.

***

      Всю дорогу они молчали. Ни слова, ни взгляда. Между ними повисла тяжёлая, вязкая тишина — почти осязаемая. Леви, стараясь не смотреть на хмурое лицо Гажила, упрямо разглядывала улицы. Глаза скользили по каждой детали — по неровностям тротуара, по извивающимся теням от деревьев, по одиноким лепесткам, сдуваемым ветром. Свет луны, тусклый и серебристый, позволял рассмотреть даже мельчайшие прожилки на листьях. Она будто цеплялась за эти мелочи, лишь бы не думать. Лишь бы не чувствовать, как рядом с ней идёт человек, внутри которого сейчас плещется нечто опасное. Человек, который может быть не только её спасением, но и её гибелью.       А небо над головой сияло миллионами звёзд, рисуя в вышине целые галереи зверей и людей. Но Леви было плевать. Сейчас её не волновала романтика ночи. Она слушала тишину, впитывала каждый звук шагов, каждый шелест травы, каждый лёгкий порыв ветра.       Гажил, казалось, наслаждался холодом. Он всегда любил ночи — когда город замирал, когда ветер щекотал кожу, а волосы шевелились сами собой, как живые. Но даже ему сейчас было не по себе. Ветер щекотал нервы. Леви рядом дышала чаще обычного. Он чувствовал это кожей.

***

      Дом встретил их тишиной и запахом дерева, слегка разбавленным металлом — типично для жилища Гажила. Тёмные стены, мрачноватые обои, угрюмый паркет — всё как у хозяина: угловато, просто, но с каким-то первобытным уютом. Луна пробивалась сквозь широкое окно, заливая комнату холодным светом.       Гажил сбросил обувь и, не говоря ни слова, перенёс Леви на диван. Она ещё что-то бормотала себе под нос, в голосе звучали остатки пьянства и капризов. Но это больше не веселило. Он сел перед ней на кресло, глядя прямо в глаза — не отрываясь, без намёка на улыбку.       Его взгляд был как иглы. — Слушай сюда, — заговорил он тихо, но голос был натянут, как струна перед срывом. — Если ты ещё хоть раз дёрнешь мои волосы без разрешения — получишь так, что неделю сидеть не сможешь.       Он подался чуть ближе. Вены вздулись на шее и висках. Зрачки сузились, дыхание стало хриплым, лицо перекосило в звериный оскал. В нём не было ни тени иронии. Это был не тот Гажил, что ворчит в гильдии. Это был зверь. — И не смей потом визжать или лить слёзы. Думаешь, ты стала дерзкой из-за вина? Да это не смелость, Мелкая. Это глупость.       Он замолчал. На пару секунд. Только дышал, хрипло, неровно. Леви уже хотела что-то сказать — но вдруг заметила, как сжались его челюсти, как подрагивают пальцы, будто он борется не с ней, а с собой.       И тогда он выдохнул. Резко. Словно выдирая из себя слова. — Я никого к себе не подпускаю. Никогда. Ни друзей. Ни женщин. Ни черта вообще.       Он говорил не громко. Но голос звучал, как лезвие по стеклу. — Ни одна из них не позволяла себе трогать меня. Ни одна не лезла в голову, не хватала за волосы, не смотрела на меня так, будто имеет право. — Он зло усмехнулся, без веселья. — Потому что они знали: я не про нежности. Я не про чувства. Я сам по себе. Всегда был.       Он опёрся руками по бокам от Леви, сжав ладони в кулаки. — А ты… ты лезешь туда, куда никто не смел. И даже не думаешь об этом. Просто берёшь и лезешь. Словно можешь. Словно имеешь право. — Его глаза сузились. — Вот что меня и бесит.       Он смотрел в упор, без пощады. Но под всей этой яростью было что-то ещё. Что-то дикое, болезненное, как старая рана, на которую наступили босой ногой. — Я не знаю, что с тобой делать, МакГарден. Но если ты ещё раз дёрнешь мои волосы — предупреждаю… — его губы скривились в оскал, — я перестану сдерживаться совсем. — Знаешь… Мне уже тоже надоело, — Леви выдохнула, сжав кулачки на хвосте. — Твоя «Мелкая», эти вечные подколы, приказы, грубость… Если я тебе не нужна — просто скажи это. Не мучай.       Голос дрожал, слёзы блестели на ресницах. Её дыхание сбилось, каждая фраза рвалась сквозь узел в горле.       Гажил лишь прищурился, откинувшись чуть назад. Его голос был ледяным: — Потому что мне можно. Я с тобой веду себя как хочу, понятно? — Вот именно. «Как хочешь». А ты вообще хоть что-то обо мне знаешь?! — выкрикнула Леви, и в следующее мгновение — её ладонь звонко врезалась в его щеку.       В комнате наступила мёртвая тишина.       Гажил остолбенел. Он не ожидал. Просто смотрел — на сжавшуюся фигурку с дрожащими губами, мокрыми щеками, горящими от боли глазами. В первый раз за долгое время он не знал, что сказать. — Ты… Ты ничего обо мне не знаешь… — уже почти шёпотом. — Я была одна с самого детства. Пока другие русалки плавали с семьями, мои просто… уплыли. Как только я смогла сама ловить еду. Я всегда была самой маленькой. Самой слабой. Меня унижали, били, издевались, а ты… ты называешь меня «Мелкой» и думаешь, что это просто шутка?       Гажил молчал. Только взгляд стал другим. Уже не злым — тяжёлым. Настолько, что воздух в комнате словно сгустился. Он не двигался, не дышал, просто впивался в неё глазами, будто впервые видел Леви такой, какая она есть на самом деле — не хрупкой, не «мелкой», а… живой. Настоящей.       И вдруг в его груди что-то дрогнуло.       Не жалость. Не вина. А ярость. К самому себе.       За то, что не замечал. За то, что смеялся, когда надо было защищать. За то, что позволял себе доминировать, потому что не хотел копаться в чужой боли. Он никогда не слушал её — только реагировал. А теперь она сорвалась. И это не было слабостью. Это было вызовом.       Он почувствовал, как изнутри просыпается что-то первобытное.       Потому что впервые за всё время она не была милой. Она была огнём. И он захотел его ощутить на вкус.       И тогда он ухмыльнулся.       Медленно, широко, с каким-то безумным отблеском в глазах. Улыбка была не ласковой — она обещала нечто тревожное. Он провёл рукой по волосам, откинув их назад, как хищник, смакуя момент перед прыжком. — Вот теперь, МакГарден… — его голос всё также был хриплым, срывающимся от чего-то, что не стоило бы выпускать наружу, — …вот теперь ты мне начинаешь нравиться.       Он встал, шагнул ближе. Один. Второй. Взгляд не отрывался ни на секунду, будто сверлил насквозь. — Ты говоришь, что я ничего не знаю о тебе?.. — он снова ухмыльнулся. — А ты, малышка, вообще поняла, с кем связалась?       Он стоял прямо перед ней. Дышал тяжело, будто борясь с собой. А может, и не борясь вовсе. Просто наслаждаясь каждой секундой. — Ты — не робкая русалка. Не принцесса. Ты — огонь. И тебе повезло, что я не боюсь обжечься.       Он склонился ближе, почти касаясь её лба своим. Горячее дыхание, пот со лба, пьяный блеск в алых глазах. — Но знай, Леви, — его голос стал почти шёпотом, — раз уж ты так красиво задела меня… теперь не убежишь. Ни словом, ни взглядом, ни телом.       Леви замерла, не от страха — от того, как глухо застучало в груди. Она видела в его глазах не жалость, не извинения — одержимость. Рык зверя, которого она сама же и выманила. — А теперь скажи мне, МакГарден… — голос стал ниже, хриплее, словно Гажил еле сдерживал внутри кипящий вулкан. — Тебе правда не нравится, когда я тебя трогаю? Когда я прижимаю тебя к себе, хватаю за талию, таскаю на руках, как свою?       Он опустился на корточки перед диваном, упёрся руками по обе стороны от её хвоста, нависнув, словно хищник, что изучает добычу перед тем, как вцепиться в горло. И всё же не касался. Ни капли. Только смотрел, вгрызаясь взглядом в каждый миллиметр её лица. — Или ты просто хочешь, чтобы я перестал играть… и наконец взял тебя по-настоящему?       Она сглотнула. Горло пересохло. Ни один мускул не слушался. И всё же она выдохнула: — Я… я не знаю…       Губы Гажила растянулись в хищной ухмылке. — Зато я знаю, Мелкая. Ты этого ждала. Ты нарывалась. Ты меня злила, провоцировала, хотела увидеть, когда же я перестану сдерживаться. Ну что ж… поздравляю.       Он одним движением поднял её на руки и швырнул обратно на диван, но так, чтобы не ударилась — только чтобы потеряла равновесие. Наклонился над ней, обхватил её щёку грубой ладонью.       Леви вскрикнула, когда её тело мягко приземлилось на диван, но крик был не от боли — скорее от шока. Ещё несколько секунд назад она злилась, дрожала от эмоций, а теперь лежала, замирая под его алыми, будто раскалёнными глазами. — Ты зверь… — выдохнула она, больше себе, чем ему.       Гажил лишь склонился ближе, тяжело дыша. Его дыхание било в щёку, горячее, будто из печи. Вены на шее вздулись, мышцы напряглись — он выглядел как хищник перед броском. И даже тень ухмылки не покидала его губ. — Зверь? — прошипел он, проводя пальцем по её щеке к подбородку, а затем сжал его так, чтобы она смотрела только на него. — А кто, по-твоему, разбудил этого зверя? Кто каждый день выводил меня из себя своими капризами? Кто шлёпает по моим мозгам этим голоском?       Он почти целовал, но всё ещё держал на грани, словно играл с добычей. — Отпусти… — прошептала Леви, хотя и сама не знала, чего хотела на самом деле. — Поздно, МакГарден. Ты сама это начала.       Он навалился на неё, придерживая запястья, медленно, но неумолимо приближаясь. Леви попыталась вывернуться, но его хватка была крепкой, как сталь. Даже его дыхание стало каким-то тяжёлым, нетерпеливым. Она извивалась — не потому что боялась, а потому что внутри бушевало всё сразу: стыд, страх, вожделение. — Не делай вид, что тебе этого не хочется, — выдохнул он, прильнув губами к её уху. — Я чувствую, как ты дрожишь. Не от страха. От желания. — Нет… — голос дрогнул, и в нём не было уверенности.       Гажил усмехнулся. — Пробуй сопротивляться, если хочешь. Только знай: ты можешь дёргаться сколько угодно, но ты уже моя.       Он резко отпустил её руки и вцепился в её волосы, заставив запрокинуть голову. Губы сжались на её шее, горячие, с лёгким укусом. Сердце Леви билось в ушах, а внизу живота сгустился тот самый жар, от которого не спастись. — Гажил… пожалуйста… — в её голосе было всё: и страх, и надежда, и тихий, неосознанный зов.       Он выдохнул прямо в её ключицу, провёл языком по коже. — Поздно, малыш. Ты сама впустила меня в свой океан. И теперь я не выплыву, пока не утону в тебе.       Он всё ещё держал её за волосы, заставляя смотреть прямо в глаза. Его дыхание било в лицо — горячее, обжигающее, слишком близко. Слишком опасно. — Ты дрожишь… — хрипло прошептал он, и пальцы скользнули по её щеке, стёрли одну из непрошеных слёз. — Но не из страха. Я чувствую. Это что-то другое.       Леви вцепилась руками в его футболку, будто и правда собиралась оттолкнуть, но силы были не на её стороне. Она задыхалась от его взгляда, от жара, пропитанного похотью и чем-то ещё — тем, что она не могла объяснить, но чувствовала каждой клеткой.       Гажил вдруг отпустил её волосы, и на несколько секунд стало тихо. Он будто исчез из поля зрения — Леви успела только моргнуть, как он уже оказался у неё за спиной. Горячее дыхание в шею, руки сомкнулись на её талии — крепко, властно. — Вот она, моя русалка. Такая маленькая… такая упрямая… — он наклонился, прикусывая мочку уха. Леви дёрнулась, но это лишь вызвало у него смешок. — Ты даже не представляешь, как давно я хотел сорвать с тебя маску «паиньки».       Одна рука скользнула вверх, от бедра к животу, задержалась на ребрах, затем — чуть выше. Она замерла, тяжело дыша, не смея ни слова сказать.       Но всё же русалка резко повернулась, стараясь вырваться. Ударила кулаком ему в грудь. Второй. Попыталась высвободиться, закричала сквозь слёзы: — Хватит! Я не вещь!       Но Гажил только сильнее вжал её в спинку дивана, перехватил запястья. Глаза его вспыхнули ярче, губы растянулись в хищной усмешке: — Вот так… Покажи коготки…       Она дёрнулась ещё раз — и только сильнее ощутила, насколько он крепче. Насколько бессмысленно сопротивляться.       Он вдавил её запястья в подушки и прорычал: — Прекрасно. Я хочу, чтобы ты злилась. Хочу, чтобы горела. Чтобы не просила, а требовала.       Его губы впились в её шею, на сей раз с жадностью, не сдерживаясь. — Скажи, Мелкая… Ты и правда думала, что я буду сдерживаться вечно?       Он снова оказался перед ней, прижал к спинке дивана. Их лица разделяли миллиметры. Его губы почти касались её, но он не целовал. Наслаждался её замешательством, этим огнём, который он сам же в ней разжёг. — Я не хочу причинять тебе боль. Но если ты не перестанешь смотреть на меня так… — пальцы обвили её подбородок, заставляя не отводить взгляда, — …я сойду с ума.       И тогда, на полсекунды, он всё же приблизился. Их губы соприкоснулись — коротко, как вспышка. Он сразу отстранился, но взгляд остался жадным, голодным. — Видишь? Даже ты не хочешь, чтобы я останавливался.       Она молчала, задыхаясь под его взглядом. Губы приоткрыты, грудь вздымалась, кожа пылала. — Скажи, Леви, — голос Гажила был будто рык, с хрипотцой, что пробирала до костей. — Ты хочешь, чтобы я остановился?       Он не дал ей ответить — просто резко наклонился и вдавил её в подушки своим телом. Пальцы скользнули под хвост, туда, где чешуя соприкасалась с кожей. Жар поднимался вверх, обжигал её шею, щеки, уши. Он был везде — дыхание, руки, голос. — Ты можешь лгать сколько угодно. Но твоё тело уже ответило за тебя, — он прикусил кожу на её шее, и Леви вскрикнула, извиваясь. — Гажил… — прошептала она, то ли умоляя, то ли предвкушая.       Он поднял голову. Их глаза встретились. Алые и шоколадные. Пылающие. — Тогда не смей закрывать глаза, МакГарден. Смотри, что ты пробудила.       И в этот момент он резко рванул за край её кофты, оголяя плечи, затем — грудь. Остановился. Вдохнул резко, будто утолял жажду. — Идеальна… — выдохнул он, будто увидел нечто священное.       Его руки обвили её талию, скользнули вверх по спине, дотянулись до шеи. Он снова склонился, губы скользнули по ключице, затем — ниже, к ложбинке между грудей.       Леви вцепилась в его плечи, не зная, что делает. Её пальцы дрожали. Она то пыталась его оттолкнуть, то — притянуть ближе. — Я сойду с ума… — прошептала она. — Уже поздно, — прорычал он.       Его рука скользнула вниз, по её боку, замерла чуть ниже, и в этот момент он снова прильнул к её губам — жадно, яростно, без остатка.