Любовь или вражда?

      Разговоры в гильдии оборвались мгновенно, словно кто-то перерезал нить. Весёлый гул стих, смех замер в горле, а все взгляды обратились к четверым вернувшимся парням… и стоящей рядом с ними женщине, от которой волнами расходилась тьма. Демонесса. Королева. Мираджейн.       Её аура пульсировала чернотой — не дикой, но плотной, как затяжная буря. Она не кричала. Её молчание говорило страшнее любых слов. Все в зале знали: если Мира выпускает свои крылья, значит, речь идёт не о недоразумении — а о крови. — Какого хера ты творишь?! — первым прорвался Гажил. Голос его был резким, как удар металла об металл. Кулаки сжались, на шее вздулись жилы. В алых глазах — искры ярости. Он выглядел, как зверь, которого только что выдрали из клетки. — Мы всего-то…       Но он не успел договорить. — Вы у меня спрашиваете?! — рявкнула Мираджейн.       Раздался щелчок — и в следующую секунду её крылья распахнулись с таким грохотом, что воздух содрогнулся. Вспышка света, вихрь магии — и вот она уже рядом с Гажилом, хватает его за ворот. Быстро. Жестко. Без предупреждения.       Ткань его плаща натянулась, когти впились в кожу. Он замер, зрачки сузились. Это была та Мира, которой боялись даже демоны. Та, чья ярость не нуждалась в словах. — Да что, чёрт возьми, произошло?.. — выдохнул Нацу, озираясь по сторонам. Его голос прозвучал почти растерянно — не из страха, а от непонимания. — Мы ведь… всего два дня были вне гильдии. Всего два дня…       Он глядел на друзей, на зал, где лица были хмуры, как грозовые тучи. Казалось, за то время, что они отсутствовали, здесь случилось нечто такое, что изменило всё. И на них теперь смотрели не как на героев, а как на тех, кто опоздал. — Два дня?.. — Мираджейн хрипло усмехнулась, но это была не усмешка — это был рвущийся наружу зверь. — Ты сейчас издеваешься?       Она шагнула ближе к Нацу, и чёрная магия вокруг неё дрогнула, как полыхающее пламя. Тень крыльев легла на лицо, глаза вспыхнули. — Вас не было семь с половиной месяцев. — Последние слова она прошипела сквозь зубы, вглядываясь в него так, будто могла испепелить одним только взглядом.       Нацу вздрогнул. Сердце пропустило удар. Его лицо померкло, дыхание сбилось. Даже волосы на затылке, казалось, встали дыбом. Это не сон. Не иллюзия. Они действительно… исчезли. — Семь… с половиной?.. — переспросил Джерар, ошарашенно переводя взгляд с одного лица на другое.       Шок пронзил его, как молния. Губы задрожали, глаз дёрнулся. Он напрягся всем телом, будто хотел что-то сказать — но язык прилип к нёбу. Смерть от руки Мираджейн уже не казалась самой страшной перспективой. Главное — не встретиться с Эльзой. После такого… — …месяцев, — выдохнул Грей, и тень пронеслась по его лицу.       Глаза расширились. Рот приоткрылся. Но через миг выражение сменилось — на звериное. Руки сжались в кулаки, пальцы хрустнули. На губах — оскал, почти как у волка, которого загнали в угол. — Мира. Где Джувия?! — рявкнул он, и голос его сотряс стены.       Мираджейн на секунду замолчала. Чёрная аура погасла, словно пламя, что надышалось кислородом и отступило. — Дома… скорее всего, — глухо сказала она, наконец отпуская Гажила и отступая на шаг назад. — Они редко появляются в гильдии. Тем более… передвигаться им сложнее нас.       Она повернулась к остальным, задержав взгляд на каждом из них. — Но я скажу так… — голос её снова стал стальным. — Не уверена, что после всего они вас вообще захотят видеть. А если хоть один из вас причинит моим девочкам ещё боль... я порву. На куски. Лично.       Последние слова сорвались с её губ голосом, будто принадлежавшим не человеку, а древнему демону из глубин Тартара. Он был низкий, вибрирующий, густой — и от него в висках застучало, а по позвоночнику пробежала дрожь. Казалось, сама тень в углах зала сжалась, когда Мираджейн метнула последний взгляд в сторону четвёрки. Жёсткий. Смертельный.       Затем, сложив крылья с такой грацией, будто убрала за спину лезвия, она молча развернулась и пошла к барной стойке. Волны ауры рассеялись, но воздух всё ещё дрожал, как после грозы. Мира медленно достала бутылку, налила себе что-то крепкое и сделала один долгий глоток, как будто этим могла заглушить бурю внутри.       Парни остались стоять в полной тишине. Никто не шевелился. Даже дышать стало труднее.       Каждый из них осознавал: пройти сквозь этот зал — всё равно что идти по минному полю. Ворвись — сожгут взглядами. Встань на колени — превратишься в посмешище. Уйди — значит, признал вину. — Слушайте… — нарушил молчание Нацу. Его голос был тише обычного, с хрипотцой, как будто он до сих пор не пришёл в себя. — Надо хотя бы дойти до них. Поговорить. Просто… стоять тут — бессмысленно.       Он провёл ладонью по затылку, оглядел друзей, а потом — быстро, украдкой — скользнул взглядом по гильдии.       Согильдийцы вновь вернулись к своим делам: кто-то шутил, кто-то пил, кто-то спорил над игрой в кости. Их разговор больше не интересовал никого. Но в этом была своя логика: разбирайтесь сами. — Но... — Нацу сложил руки на груди и прищурился. — Каждый берёт по букету. Не обычному. Помните, как мы когда-то читали значение цветов? Сидели вчетвером, заказчика ждали, а книга скучная попалась...       Он криво усмехнулся — неуверенно, но с теплом. Это была не блестящая стратегия, не план спасения. Но это был шаг.       Трое магов молча кивнули — коротко, без слов, но в каждом этом движении чувствовалась тяжесть выбора. Теперь всё зависело от них. От цветов, от слов, от поступков.       На минуту каждый погрузился в себя, перебирая в памяти страницы той самой скучной книги, которую они когда-то читали от нечего делать. Теперь эти значения казались не просто забавной ерундой, а последним шансом — сказать то, что не успели.       Грей остановился первым. Он всё видел чётко, как если бы перед ним лежала не бумага, а сама Джувия. — Жасмин… — он вспомнил её тепло, её тонкую чувствительность, робость, которую она прятала за преданностью. — Розовая камелия — тоска. Без неё пусто. — Лаванда — «Никто не заменит тебя». Честно. Прямо. Без прикрас. — Белая роза — её нежность, её упрямая скромность, её душа. — Лиловая сирень… «Ты всё ещё любишь меня?» — вопрос, которого он боялся сильнее, чем любого врага.       Стукнув кулаком по ладони, Грей развернулся и, не говоря ни слова, выбежал из гильдии, почти срываясь в бег. Его шаги гулко отдавались в тишине застывшего холла. Он знал, куда идти. Куда должен.       Нацу задержался чуть дольше. Он не умел выражать чувства в цветах — это было не его. Но он знал, что хочет сказать. — Красная камелия… Ты — огонь внутри меня. Пламя, которое горит даже в тишине. — Крокус… Ты — радость. Вторая весна, которую я не заслужил, но получил. — Лаванда — потому что, как бы далеко ты ни была, ты незаменима. — Маргаритки… Потому что она всё ещё — его Люси. Невинная. Честная. Верная. Та, что никогда не отворачивалась.       Он глянул на друзей, коротко махнул рукой — и тоже бросился к выходу. Но выбрал другой путь. Другой магазин. Тот самый, где когда-то впервые купил ей цветы. Тогда — просто так. А теперь… чтобы вернуть всё.       Следом за Нацу к своему выбору перешёл Джерар. Он задержался, но не потому, что сомневался — просто сердце упрямо сжималось, не давая сосредоточиться. Он видел перед собой её лицо, волосы, поворот головы. Слышал голос. — Фиолетовая сирень… «Моё сердце принадлежит тебе». — Белая астра… «Я не могу думать ни о чём, кроме тебя». И это правда — её образ не покидал его даже в те минуты, когда он был на краю жизни. — Гиацинт… Тот же белый цвет. Постоянство. Неизменность. Она — его центр тяжести. — Камелия… Восхищение. Чистое. Глубокое. Почти детское. Но абсолютно искреннее.       Он не стал говорить ни слова — просто сжал плечо Гажила на прощание и вышел, почти бегом, будто сердце гнало его вперёд. Магазин, к которому он направлялся, находился в самом центре города — тот самый, где когда-то, ещё неуверенные, ещё стеснявшиеся, они вдвоём стояли у витрины. И именно там Эльза впервые поцеловала его в щёку. Тогда это был дрожащий миг. А теперь — цель.       Гажил остался один.       Он долго смотрел в стену, будто пытался в ней разглядеть ответ. Цветы. Для Леви. Слова, которые он не мог выговорить вслух. Всё внутри него кричало, рвалось, ломалось. Но он понимал: если сейчас промолчит — потеряет навсегда.       И тогда он выбрал. — Белая лилия… потому что она — чище всего, что он когда-либо знал. — Магнолия… «Всё равно ты будешь со мной». Потому что иначе просто не будет. — Роза в бутоне… — «С каждым днём мои чувства становятся сильнее». Потому что даже если он молчит — чувства растут. — Раскрывшаяся роза… любовь. Страсть. Жажда быть рядом. До дрожи.       Он выдохнул. Тяжело. Так, как будто в груди горело железо.       Развернулся — и ушёл. В другую сторону. В другой магазин. Туда, где когда-то уже покупал ей цветы… после очередной своей ошибки. Только тогда он надеялся, что всё забудется. А теперь — надеялся, что она помнит всё.

***

      Полчаса спустя — букеты были собраны, шаги сделаны, а теперь они стояли у тех самых дверей, за которыми когда-то смеялись, спорили, засыпали рядом и просыпались от чужого дыхания на подушке. Здесь, в этих домах, остались их следы — хорошие и не очень, но каждая деталь хранила значимость, как вырезанная метка на дереве: что-то, что не стереть.       Нацу замер перед старой дверью, давно знакомой до скрипа петель и запаха дерева после дождя. Дом был обветшалый, но уютный — как старая футболка, которую не выкидывают, потому что в ней живёт тепло. Сердце билось так, будто стучалось в грудную клетку изнутри, ладони стали липкими, как перед боем. Он стоял, прокручивая в голове сотни вариантов: как она встретит его? Скажет ли хоть слово? Уйдёт?       Он прикусил нижнюю губу и наконец поднял руку, робко постучав. Внутри послышались шаги — резкие, быстрые, и именно это напрягло его сильнее всего. Люси же теперь не ходит… Тогда кто?       Напряжение нарастало, словно воздух сгущался прямо у лица, а время шло мучительно медленно. Секунда. Другая. Щелчок. Скрип петель.       Дверь отворилась.       Перед ним появился силуэт, от которого в груди что-то сначала сжалось — а потом отпустило. Нацу уже собирался заорать, если это окажется какой-нибудь незнакомый парень, но увидел… белую шерстку. Голубую морду. Расширенные от шока глаза. — Нацу… Это правда ты?.. — голос Хэппи дрожал, и в ту же секунду по его щекам покатились слёзы. Он вскинул лапки, будто не верил своим глазам, а розоволосый парень… просто улыбнулся. По-настоящему. Широко. С облегчением. — Хэппи… я тоже скучал, — пробормотал Нацу, слабо улыбнувшись и крепко прижав иксида к себе, уткнувшись лицом в его мягкую синюю шерсть.       Он обнимал не просто друга — это было прикосновение к прошлому, к дому, к теплу, которое он однажды оставил за спиной. Но, как ни старался удержать этот миг, мысли снова ускользали… к ней. — Где Люси? С ней… всё в порядке? — прошептал он, выпрямляясь и глядя Хэппи в глаза. — Она на кухне, — тихо ответил иксид, не поднимая взгляда. Его голос стал тише, лапки сжались в крошечные кулачки. — Готовит. Как всегда.       Нацу присел перед ним на корточки, и пальцы его нервно хрустнули, будто руки больше не слушались. Он чувствовал, как в груди растёт страх — не магический, не боевой… настоящий. Страх быть отвергнутым тем, ради кого он вообще вернулся. — Она… очень злится? — Не знаю, — Хэппи немного помолчал. — Люси… она почти не разговаривает. Много думает. Молчит. А потом каждый день встаёт… и готовит на троих. Как раньше. А потом понимает, что ты не придёшь… и уходит. Смотрит в окно. Думает, что я не замечаю… но я всё вижу.       Нацу лишь выдохнул. Слов не было. Только глухая боль под рёбрами и желание сделать хоть что-то правильно. — Она там, — добавил Хэппи, кивнув в сторону кухни и уже разворачиваясь, чтобы уйти. — Если пойдёшь… иди тихо. Она заслужила хотя бы это.       Глубоко вздохнув, Нацу попытался собрать мысли в кучу и последовал за Хэппи, но чем ближе он подходил, тем сильнее в горле застревал ком. Все заранее придуманные слова, казавшиеся правильными и нужными, испарились — будто их и не было.       Он остановился у дверного проёма, и взгляд его мгновенно прикован к ней.       Люси стояла у плиты, молча, почти механически помешивая что-то в кастрюле, и не замечала ничего вокруг. Свет скользил по её волосам, плечам, тонким рукам… таким тонким, что сердце сжалось. Скулы резко проступали на лице, ставшем болезненно бледным, а с губ исчезла всякая улыбка. Она похудела — сильно. И выглядела так, будто каждый прожитый день вытягивал из неё по куску жизни.       Но больнее всего было не это. А то, как по её щекам, не останавливаясь, катились слёзы — тихие, невидимые, но жгучие. Они падали на горячую плиту, исчезали с шипением, но не оставляли следов. Она не вытирала их. Просто… плакала. И готовила. Как будто это был её последний якорь в этом мире.       Нацу не мог двинуться. Он чувствовал, как мир вокруг пошёл трещинами, как будто пол под ногами готов был разломиться. Руки дрожали, губы стали сухими. Он видел перед собой женщину, которую любил… и которую предал молчанием.       Ламии считались созданиями абсолютной привязанности. Если они влюблялись — это было навсегда. Не на день. Не на год. Навсегда. Потеря суженого для них равнялась смерти — медленной, болезненной, тихой. Не физической, а душевной. И Люси… умирала. Медленно. Каждый день. Без него. — Люси… к тебе гости, — тихо сказал Хэппи, подойдя ближе и осторожно потянув её за подол платья.       Он попытался улыбнуться — слабо, по-детски, — будто хотел вернуть ей хоть крупицу настроения. Но даже он… даже он больше не мог смотреть на это спокойно. — А… да, — выдохнула Люси, поспешно протерев глаза тыльной стороной ладони.       Плита щёлкнула, отключаясь, когда она, обернувшись на голос, наконец увидела его. Сердце будто пропустило удар — и тут же заныло, с такой силой, что дыхание перехватило. Деревянная ложка выпала из дрожащих пальцев и со звуком покатилась по полу, но ламия её уже не слышала. Голова закружилась, пол поплыл, и тело предательски качнулось вперёд.       Он вернулся.       Её тело отреагировало раньше, чем разум. Руки задрожали, грудь сдавило, глаза снова наполнились слезами — не новыми, а теми, что стояли внутри слишком долго. Она чувствовала, как в ней копится крик, как рвётся наружу что-то бесформенное, но вместо того, чтобы сорваться — просто прикусила губу. Беззвучно. Слишком устала, чтобы кричать.       И рухнула бы — если бы не он. — Люси! — вырвалось у Нацу, когда он бросился вперёд и успел подхватить её в последний момент.       Букет выпал из его рук и распался на полу, лепестки разлетелись, как растревоженные воспоминания. А он прижал её к себе — сильно, инстинктивно, будто боялся, что если ослабит хватку, она исчезнет. Уткнулся лицом в её волосы, вдыхая столь родной запах.       Он не знал, что сказать. И не смог бы. Он просто держал её. — Нацу… — прошептала Люси, впервые за долгое время называя его по имени.       И будто эта капля разбила хрупкий сосуд — она разрыдалась. Без истерики. Без надлома. Просто тихо и больно, сдавливая его спину руками, будто только так могла убедиться, что он настоящий. Что он — не сон.       Она прижалась к его плечу — родному, тёплому — и в этот момент… позволила себе быть слабой.       Он поднял её на руки — легко, как в первый вечер, когда они остались вдвоём. Осторожно донёс до дивана, чтобы не прерывать этот хрупкий контакт, чтобы она могла говорить, если захочет. Или молчать — если сил нет совсем.       Люси облокотилась на спинку, потирая глаза, и вдруг опустила взгляд вниз. Медленно, почти с благоговением, она провела ладонью по собственному животу — не как раньше, не с тем смыслом, не с ожиданием. И в этом движении было что-то невыразимо тихое, пустое. Почти прощальное.       Нацу заметил это.       Он сразу понял, что жест — не привычка, не механика. Он был… слишком наполнен горечью. Застывшей. Старой. Необсужденной.       И в тот миг в нём будто что-то оборвалось.       Он вспомнил их ночь. Вспомнил, как сразу после этого исчез. Как она осталась одна. И вдруг всё встало на свои места — поздние взгляды, прикосновение, пустота в жесте. — Люси… — выдохнул он, сев рядом и не зная, как спросить. Слова не рождались, потому что любое из них было бы слишком грубым для этой тишины.       Люси ничего не сказала. Просто посмотрела на него — и в её взгляде не было упрёка. Только усталость. И хрупкое «прости», не адресованное никому конкретно.       И он понял.       Понял, без слов.       Он опустил голову и прикрыл лицо руками. Сердце сдавило, грудь словно наполнилась пеплом, а дыхание стало рваным. Не потому что он не знал… а потому что понял. И слишком поздно. — Я должен был быть рядом… — прошептал он. — Я… всё испортил. — Просто… не исчезай больше, — прошептала она. — Никогда, — выдохнул он, прижавшись лбом к её руке.       Нацу сидел рядом, не отводя взгляда от её пальцев, от кожи, по которой столько раз мечтал провести рукой — и всё же ушёл, даже не попрощавшись тогда по-настоящему. Сейчас он хотел забрать себе каждую её боль, вытянуть из неё то, что вытравляло свет.       Она повернула голову, глядя на него чуть снизу. На глазах ещё блестели остатки слёз, но в уголках губ… появилась еле заметная улыбка. Та, самая настоящая, уставшая, но живая. — Хочешь… поесть со мной? — тихо спросила Люси, словно приглашала не за стол, а обратно в свою жизнь.       Он посмотрел на неё и кивнул. — Только если рядом с тобой.       Нацу помог ей подняться, держась за её талию чуть осторожнее, чем следовало — как будто боялся снова сломать. Они направились к столу, всё ещё в тишине, но теперь она была другая — не как пропасть, а как передышка.       Люси села, поправив волосы за ухо, и пододвинула к нему тарелку. — Горячее. Только сварила. На троих, как всегда… — она на секунду замялась, но не ушла в тень, просто мягко улыбнулась. — Привычка.       Нацу взял ложку, взглянул на неё — и впервые за много месяцев они встретились глазами. Без страха. Без отчуждения.       Просто встретились.       И стало чуть легче.

***

      Тем временем Грей стоял у двери. В груди — камень. Мысли путались, всё заранее продуманное выветрилось, и он чувствовал себя как мальчишка, впервые провинившийся перед кем-то, кто значит всё. — Чёрт… — выдохнул он, сцепив зубы и прикусив нижнюю губу. — Толку, что тяну… Надеюсь, она простит.       Он глубоко вдохнул, открыл дверь и вошёл в дом. Дом, в котором столько воспоминаний. Столько моментов. И всё казалось застывшим. Почти не его.       Но Джувии в комнате не было. — Грей? — раздался знакомый голос.       Из тени кухни вышел Леон, сложив руки на груди, с приподнятой бровью и ледяным спокойствием. — Ты вернулся? — Ты что тут, блять, делаешь… — прорычал Грей. Внутри него вспыхнуло — как всегда, когда дело касалось Джувии. Пальцы сжались в кулак, взгляд потемнел, а в голове тут же всплыла самая страшная мысль: «Она выбрала его». — Прекрати, — резко бросил Леон, не меняя позы. — Если начнёшь драку, не поймёшь ни черта.       Он сделал шаг вперёд, по-прежнему спокойный, но в голосе появилась твёрдость, которая заставила Грея чуть отступить. — Джувия спит. В спальне. — Леон выдохнул. — А я здесь, потому что помогаю ей. Или ты забыл, что она русалка? Или… не знаешь, что теперь ей тяжелее, чем когда-либо?       Он замолчал, давая словам осесть. — Она ждёт ребёнка. Твоего. — Голос его стал мягче, почти усталый. — И последнее время ей даже передвигаться сложно. Я ношу её… не потому что хочу, а потому что она не может. Понимаешь?       Грей остолбенел. Словно весь лёд в мире пробежался по его спине. Он не знал. Он правда не знал. — И если ты думаешь, что она тебя забыла… — Леон подошёл ближе, уже без издёвки, без вызова. Просто по-дружески. — То знай: ни дня не прошло без её слёз. Без твоего имени.       Он на секунду задержал взгляд — тяжёлый, но честный — и, не дожидаясь ответа, прошёл мимо, к двери. — Только, Грей… — обернулся он уже на пороге. — Не вздумай её снова обидеть. У Джувии бесконечная доброта… но не бесконечное терпение. Когда-нибудь она просто уйдёт. И на этот раз — навсегда. — Вали уже, придурок… — пробурчал Грей, но голос его дрогнул.       Он всё же протянул руку. Леон чуть прищурился, но пожал её — крепко, как брату. И, не добавив ни слова, ушёл, оставив Грея с тем, что действительно важно.       Не теряя ни секунды, он направился к спальне. Дверь скрипнула, как будто не хотела впускать. И в ту же секунду — всё вокруг будто замерло.       Грей застыл.       На кровати, под лёгким покрывалом, лежала она. Его Джувия. Та, которую он помнил сильной, яркой, чувственной — сейчас казалась почти невесомой, словно окружённой мягкой дымкой сна. И только один, главный акцент — округлившийся живот, будто говорящий за неё всё, что она никогда бы не сказала словами.       Но, вопреки его страхам, она не была измождённой. Да, лицо бледнее обычного. Да, тело не такое упругое, как прежде — но в нём читалась не болезненность, а утомление, накопленное за месяцы ожидания, одиночества и боли. Усталость женщины, которая ждала. Которая тянула время за двоих.       Он подошёл тихо, как вор, и сел на край кровати, стараясь не потревожить. Рука дрожала, когда скользнула по её талии — тёплой, живой… настоящей. Он смотрел на неё, не веря, что может быть так близко. После всего.       И вдруг почувствовал.       Голубой взгляд. Острый, как ледяной нож. — Опять чудится… — пробормотала она, зевая и растирая глаза ладонями. Голос был чуть хрипловатый, но до боли родной. — Всё кажется, что ты рядом… А это снова воображение шалит. — Джувия… это я, — прошептал Грей, почти боясь произносить её имя вслух. — Тебе не чудится.       Он осторожно положил букет на подушку, так, чтобы она могла его увидеть первой, а потом — несмело протянул руку к округлившемуся животу, приложил ладонь… и замер.       Мягкий толчок отозвался в пальцах — живой, настоящий.       Как пощёчина от самой жизни. — Грей-сама… — выдохнула она с таким удивлением, будто говорила с призраком. — Вы… вернулись?       Её голос дрожал, но не от страха. От надежды. От той, что медленно угасала всё это время. Она перевела взгляд на цветы, и в её глазах тут же засверкали слёзы — знакомые, выстраданные символы. Каждый лепесток говорил за него. Каждое значение она знала. В лесу, среди трав, у неё было время научиться понимать молчаливый язык флоры. И сейчас она читала его чувства, как открытую книгу. — Ага, ещё бы. — Грей фыркнул, чуть хрипло, натянуто. — Просто… оказывается, в мире духов время идёт по-другому. Локи, засранец, не удосужился предупредить. Я думал — вернусь через день, максимум. А тут…       Он замолчал, осознавая, насколько ничтожным казалось всё оправдание рядом с её тёплым, хрупким телом. — Джувия… прости меня. Боже, как же я виноват перед тобой.       Он притянул её к себе, почти резко — как будто боялся, что она исчезнет, если медлить. Закопался лицом в голубые волосы, вдохнул их запах — и в груди стало немного тише. — Грей-сама… — прошептала она, не сопротивляясь, просто обняв его в ответ. — А у нас будет девочка. — Джувия… чёрт… — он не знал, как быть достойным этого. Как загладить всё. Прикусил губу, опустил руки на её живот, словно пытаясь прикоснуться к жизни, которую однажды мог потерять. — Прости меня.       Слова срывались с губ, и вместе с ними — слёзы. Беззвучные, горячие. Не слабость, нет. Очищение. — А ещё Джувия хочет чего-нибудь холодного… — вдруг выпалила она, моргнув несколько раз, будто сама удивилась своей внезапной капризности. — Что ж… теперь желания принимаются круглосуточно, — выпалил Грей, уже с привычной усмешкой. Но в глазах всё ещё плескалась тревога.       Он подхватил её на руки, не дав и слова возразить, и направился на кухню, игнорируя и поздний час, и собственный голод, урчащий где-то под рёбрами. Сейчас было важно только одно. — Но Джувия не голодна… — тихо пробормотала она, обняв его за шею. — И вообще, Леон-сама готовил очень вкусно… — Ага, может и вкусно, — буркнул Грей, не скрывая ревности. — Но теперь готовлю я. И да, ты всё равно поешь. При мне. Не хочу рисковать, если вдруг тебе чего не хватало… или кто-то решил, что замороженные ягоды — это полноценный ужин. — Грей-сама несправедлив… — обиженно надула губы Джувия, но уголки её губ уже дрожали от улыбки. Она прижалась к нему ближе, позволяя унести себя — с кухни в тёплую, прежнюю реальность, где всё ещё возможно.       Грей ничего не сказал, но сжал её крепче.       Он не позволит больше никому заботиться о ней лучше, чем он сам.

***

      В это время Джерар только вошёл в дом. И хотя ноги не подкашивались, а руки не дрожали, страх пробирал до самых костей. Не тот, что перед смертью — хуже. Тот, что перед Скарлетт, когда она… затаилась. — Эльза? — голос предательски срывался, пока он смотрел на неё — сидящую на диване, с растрёпанными волосами и в одеяле, запахнутом до подбородка. Мельком он отметил, как мирно она спит, нахмурив нос и что-то бормоча во сне. Почти умилительно. Почти.       Он сделал шаг вперёд. Потом второй. И, забыв обо всём, осторожно опустился на колени рядом, коснувшись кончиками пальцев её руки.       Словно по команде, Эльза распахнула глаза и уставилась на него. Прямо. В. Душу. — Джерар? — удивлённо приподняла бровь. — А когда это ты успел вернуться?       Её голос звучал почти спокойно. Почти.       Он сглотнул. — Может… сначала поговорим?       Он положил букет рядом, сделал шаг назад… и только сейчас увидел, как её рука тянется за лампой. — Погоди! — крикнул он, но было уже поздно.       Хруст — и настольная лампа с чудовищной точностью врезалась ему в лоб. Голова откинулась назад, в глазах сверкнуло — как от вспышки. Он зашатался и рухнул на пол, хватаясь за ушиб. — СЕМЬ С ПОЛОВИНОЙ МЕСЯЦЕВ, СКОТИНА! — раздался рёв. — Ты сделал ноги, не оставив даже записки! Свалил в закат, как герой дешёвой манги?! Думаешь, букетик всё решит?!       Эльза уже была на ногах, босая, в одной майке и с лицом, от которого даже Гажил бы зажался в угол. Джерар отползал, оглядываясь на букет, как на последнюю надежду. — Я не знал! — прохрипел он. — Локи не сказал, что у духов другое время! Там прошло два дня, а тут… почти восемь месяцев! Я клянусь, я вернулся сразу, как смог! — О, так ты ещё и тупой вдобавок?! — Эльза наступала, и ни одна мышца на её лице не дёрнулась. — Прекрасно. Потрясающе. Я тебя сейчас закопаю — и тоже вернусь через день, посмотрим, сколько тут пройдёт!       Джерар уже почти уткнулся затылком в шкаф, но, сжав зубы, не сбежал. — Но я здесь. Вернулся. И... если хочешь — можешь сломать мне нос. Или руку. Или сердце. Но только не прогоняй.       В тишине повисло напряжение. Эльза стояла, сжимая кулаки. Потом бросила взгляд на букет. На его покрасневший лоб. И — на своё отражение в зеркале. — ...Ты такой идиот, Джерар, — устало выдохнула она и села обратно на диван, натянув на себя плед. — Придурок. Мой придурок.       Он всё ещё не верил, что жив, но кивнул, медленно подбираясь к ней. — Не вздумай думать, что я тебя простила, — буркнула она, не глядя. Плед натянут до подбородка, губы поджаты, глаза впились в стену, будто та — виновник её ада. — Даже не думаю, — тихо сказал Джерар, подходя ближе, стараясь не дышать громко, чтобы не спугнуть хрупкое, натянутое равновесие. — Просто… можно я посижу рядом?       Она не ответила. Только чуть сдвинулась в сторону. Миллиметров на пятнадцать.       Для него — как приглашение.       Он опустился рядом. Медленно. Осторожно. Вздохнул. — Я не прошу прощения, потому что понимаю, что его ещё не заслужил. Но если дашь шанс… Я попробую вернуть всё, что сам и разрушил.       Эльза всё ещё молчала. В пальцах она теребила угол пледа, в глазах отражались тени прожитых без него месяцев. Но спустя полминуты она выдохнула, чуть дрогнув: — Джерар… Ты бы знал, как сильно я на тебя злилась. Каждый день. Каждую ночь. Но, несмотря на это, всё равно… ждала.       Он не выдержал. Потянулся ближе — и она не оттолкнула. Только положила голову ему на плечо. — …Ты всё ещё пахнешь магией и пылью. — Это я старался. Специально не мылся, — усмехнулся он сквозь хрип. — Дурак, — шепнула она. И впервые за всё время — чуть-чуть, но улыбнулась.       Они так и сидели — молча, в полумраке комнаты, где часы на стене тикали слишком громко, а улица за окном будто затаила дыхание.       Джерар осторожно провёл рукой по её плечу, будто боялся снова быть изгнан. Эльза не вздрогнула — наоборот, чуть теснее прижалась. — Если ты опять исчезнешь, — пробормотала она, сонно, почти шепотом, — я сама тебя вытащу. Из любой дыры. И прикопаю лично. — Согласен, — выдохнул он, прикрыв глаза. — Главное, чтобы рядом.       Она ничего не ответила.       Но спустя минуту её пальцы легли поверх его.       И больше слов не требовалось.

***

      Тем часом Гажил не просто вошёл в дом — ворвался, как буря, пнув дверь плечом, будто та осмелилась в чём-то его обвинить. В прихожей его встретил совсем не тот, кого он ждал. Вместо Леви у стены стоял долговязый парень с огненно-рыжими волосами, стянутыми в короткий хвост. На нём — нелепая фиолетовая рубаха с фонариками, широкие штаны и пояс, затянутый как у какого-нибудь деревенского повара.       Гажил резко замер, моргнул — и в следующее мгновение глаза налились кровью, а кулаки машинально сжались. — Слышь, рыжеволосый. Я тебе чётко сказал — от мелкой подальше. — Голос его вибрировал глухо, будто грохот лавины. Он отложил букет на ближайшую тумбочку и шагнул вперёд, каждый шаг — как удар кувалдой. На лице расползлась жуткая ухмылка, а тень от его тела словно разрослась, окутывая комнату мрачной аурой.       Парень попятился, пока не упёрся спиной в стену. — Спокойно! — вскинул руки тот, выдохнув сквозь зубы. — Сперва выслушай, а потом уже бей, если захочешь. — Часы видишь? У тебя минута. — Гажил щёлкнул шеей и прищурился, будто уже выбирал, в какое ребро целиться первым. — Я тут, потому что Леви... ну, она... ей тяжело. Сама почти не передвигается, ты ведь не забыл, что она русалка? Книжки её таскаю, еду, бельё стираю. Всё это время помогал как мог. Она в спальне, читает. И, к слову, ты вовремя — сюрприз там тебя ждёт, — усмехнулся рыжий, демонстративно показывая острые клыки и отступая к двери. — Можешь не благодарить. — Поверю на слово… Но если ещё раз увижу тебя в моём доме — клянусь, порву на винтики, ясно?! — рыкнул Гажил на прощание, подхватил букет и уже через пару секунд распахнул дверь в спальню.       Леви лежала на кровати, прижав к груди раскрытую книгу и лениво дожёвывая кусочек яблока. Она не смотрела на дверь — словно знала, что он придёт. И не хотела давать слабину первой. Только чуть-чуть вздёрнулся кончик уха, когда в комнату вместе с сыростью дождя просочился запах… его.       Гажил застыл. Даже не от того, как она выглядела — Леви была всё такой же: миниатюрной, упрямо-сосредоточенной и с этим проклятым фокусом в глазах, когда она читала, будто мир рушится — а ей всё равно. Но стоило ему увидеть, как лёгкое покрывало предательски приподнято на животе… как сердце глухо стукнуло о рёбра. — Слышь, мелкая. Может, оторвёшься уже от своей писанины? — хрипло пробурчал он, сбивая с себя пелену. Подошёл ближе, положил букет на подушку рядом с ней, чтобы хоть что-то между ними стало мягким, а не острое, как его слова.       Леви подняла глаза. И взгляд этот был не злым, не раненым — уставшим. Даже не физически. Уставшим быть сильной. — Гажил. Зачем ты пришёл? — строго, почти холодно произнесла она, и тонкий изгиб брови стал куда страшнее любого удара в лицо. — Чего?.. Ты совсем уже, что ли… — начал было он, но осёкся. Она дрогнула. Губы чуть поджались, руки невольно вжались в живот. И Гажил понял — ещё слово, и она заплачет. А он не переживёт этого.       Он шумно выдохнул, будто весь пыл вместе с воздухом вышибло из груди, сел рядом на край кровати, провёл рукой по затылку и, не глядя, выдал: — Прости. Я… вспылил. Как обычно. Леви… я знаю, что исчез. Что было ощущение, будто я просто слился... Но если в тебе осталось хоть что-то ко мне — прошу, дай мне шанс всё вернуть. Всё объяснить. Просто… не гони меня.       Леви не ответила сразу. Просто молча всхлипнула и перевела взгляд на букет, оставленный рядом. Стоило глазам зацепиться за цветы — всё внутри будто надломилось. Она знала их язык. Слишком хорошо. Каждый лепесток, каждый оттенок — всё это говорило громче слов. Про любовь. Про раскаяние. Про то, как сильно он скучал. Про то, как она ждала. — Дурак ты, Редфокс… — прошептала она дрожащим голосом, потянувшись к нему, будто к спасению. — Иди сюда уже… — Знаю… — хрипло выдохнул Гажил и сразу оказался рядом. Обнял её бережно, плотно, прижимая к себе и уткнувшись лицо в мягкие синие волосы. — А кто у нас? — пробормотал он, уткнувшись в её висок. — И какого хрена ты такая уставшая? Джет что, халтурил? — У нас девочка, — прошептала Леви с кривой улыбкой. — А он тут ни при чем. Она словно устраивает марафоны в четыре утра. Всё крутится, тянет, пинает. Сегодня, кажется, пыталась перелезть мне под рёбра.       Гажил усмехнулся, но по-доброму, с теплом в голосе. — Видимо, ей достался мой характер. Ну всё, мелкая. Теперь у тебя есть личный поставщик мяса, силы и заботы.       Он наклонился, коснулся её губ — осторожно, почти невесомо. Как будто это был их первый поцелуй. Или… последний. Но когда она ответила, когда её пальцы снова вцепились в его плащ, Гажил понял: теперь он никуда не уйдёт.       Плевать на время. Плевать на ошибки.       Он дома. И это всё, что имеет значение.