Даже кровь не помеха

Дверь за спиной закрывается со звонким щелчком автоматического замка, и где-то там, за металлической преградой, остаётся весь остальной мир, наполненный ничего не значащими сейчас ароматами и далёким голосом матери. Да, чутьё привело его именно туда, куда следовало, Морти должен был находиться именно здесь и сейчас, именно с этим человеком. От Рика исходит стойкий запах боли, будто в свежую, глубокую рану плеснули спирта. Кровь и алкоголь, неприятно, но так правильно, совсем не отталкивающе. Когда учёный поворачивается на звук и смотрит округлившимися глазами на внука, к общей мешанине прибивается острая нотка отчаянья. Морти просто упивается своей возможностью читать этого невыносимого, вечно закрытого от всех человека. Так вот как ощущают окружающих нормальные омеги и альфы, ни с чем не сравнимо… — Ёбаный в рот, Бет, просил же! — и, уже немного взяв себя в руки: — Морти, живо пошёл вон отсюда! Я церемониться не буду — выкину за шкирку. Морти видит совсем не то, что Рик пытается показать. Он видит загнанного в угол, попавшего в ловушку зверя, который злится от своего бессилия, но сделать ничего не может. Рик говорит ему уйти, но глубоко внутри он хочет, чтобы внук остался, остался и помог — Морти слышит это в его запахе, чувствует на каком-то непонятном пока эмоциональном уровне. И он не намерен потакать никому не нужным сейчас глупым отговоркам и напускной строгости. — Нет, Рик. Я никуда не уйду и не брошу тебя, — он отрицательно качает головой, показывая, что не поведётся на показную агрессию. — Тебе же плохо, я чувствую тебя… — Тогда ты уже должен понять, что я хочу с тобой сделать. Ну же, давай, Морти, беги отсюда, роняя тапки. Беги, чтобы никогда больше не видеть своего сумасшедшего извращенца-деда! Санчез делает пару шагов в его сторону, но вовремя одёргивает себя. «Как же ему больно, он же сам себя мучает», — эта мысль не даёт Морти повернуть назад. — Я вижу, как ты боишься сделать мне плохо, боишься за, за меня. И этот страх разрушает тебя… — Морти незаметно, понемногу приближается к Рику, отчего-то ему кажется важным коснуться его. — Морти, ты не знаешь, о чём говоришь! Уходи… Пожалуйста… — он готов даже просить его уйти, если уж возможности выгнать пиздюка силой нет. — Я столько сил приложил, чтобы всего этого не случилось. Уходи! — Нет, я больше не оставлю тебя одного. Рик поднимает руки, ставя между ними воображаемую преграду. Какая глупость, ничего уже не остановить, процесс запущен, и он необратим. Воздух в тесном помещении густой и влажный, как в тропиках, он пропитан пьянящими сладостью и алкоголем, он будто плывёт от разлившегося вокруг жара. Рик сам будто плывёт, не замечая, как преодолевает оставшееся между ними расстояние. — Рик, это ведь я тебе нужен? Я останусь, если это уменьшит твою боль. Я знаю, я могу. Учёный усмехается в одуряюще пахнущие волосы, в которые непонятно когда успел уткнуться носом. Морти ещё толком не понял, что с ним происходит, но инстинктивно не хочет покидать своего альфу. Течка берёт своё, и мальчишка начинает легонько потираться об него всем своим тощим телом. — Блядь, я же не железный… Ты… Ты нужен мне… Нужен… Говоря это, Рик ведёт извилистую непрерывную линию, вычерчивает её самым кончиком носа от острых ключиц, виднеющихся в незастёгнутом вороте пижамной рубашки, вдоль шеи, прямо по синеватым венам, в которых пульсом бьётся перенасыщенная гормонами молодая кровь. Вверх по этим венам, под линию волос за аккуратным ухом, там, где кожа вспотела и пропитала своей сладостью волосы особенно сильно. Замереть бы так на всю оставшуюся жизнь, вдыхая лучший во всех мирах аромат, ощущая в руках поджарое возбуждённое тело, но ещё пока ничего не делая, ещё пытаясь удержать себя от фатальной ошибки. Рик слышит, как глубоко дышит в его руках мальчишка, не морщась, вдыхает полные лёгкие и задерживает дыхание, будто пытается впитать в себя эту отвратительную смесь запахов. Это охрененно заводит, кому-то реально нравится не только его сила и мощь, но и то, что прячется гораздо дальше, невыносимое одиночество, неприятие обществом, боль оттого, что даже силой не добиться желаемого. И тут по его шее, прямо по напряжённому кадыку проходится широкий горячий язык. Морти, Морти, маленький глупый омега, оказывается намного решительнее своего старого, потрёпанного жизнью альфы. Морти нравится этот запах и этот вкус — медный, солёный вкус густой тёмной венозной крови, которой, правда, он никогда не пробовал. Вкус дешёвого, но крепкого алкоголя, как терпкое креплёное вино, как дешёвый поддельный виски, как палёная водка и чистейший спирт одновременно. Когда он касается этой нереальной кожи языком, его на миг будто пробивает током, как если бы он лизнул оголённый медный провод. Опасно, но Морти знает, что ему не причинят вреда. «Что ж ты делаешь? Как ты умудряешься быть таким идеальным для меня?.. Мой. Мой мальчик. Пусть все знают, что ты принадлежишь мне! Пометить. Показать всем. Пусть видят, пусть знают, чей ты. Мой!» — как заевшая пластинка, слова крутятся в гениальной голове, пока её обладатель неловко подталкивает внука к верстаку, за которым работал ещё недавно. Оборудование и недоработанные образцы оружия с оглушительным грохотом летят на пол. Но этого, кажется, никто из них не замечает, потому что Морти упирается тощей задницей в край стола и нетерпеливо тянет на себя Рика, заставляя его неудобно согнуться в попытке достать до горячечно-красных губ. Поцелуй опьяняет, они сцепляются языками, вылизывают рты друг друга изнутри, отчаянно и грязно, так, что их смешанная слюна сбегает из уголков рта по подбородкам. Здесь больше нет запретов, нет страхов, нет места нежности. Есть только животный голод, сжирающий обоих изнутри в наказание за промедление. Пижамные штаны и бельё Морти легко рвутся под напором сильных рук. Рик сползает вниз по телу омеги, туда, где манящий аромат концентрируется сильнее всего. Он стоит на коленях, рассматривая, как буквально под его взглядом по тонкой чувствительной коже внутренней стороны бёдер стекает вязкая капля естественной смазки. «Чёрт! Чёртчёртчёрт! Он буквально потёк для меня, только для меня!» — безудержный восторг захлёстывает Санчеза с головой, заставляя собирать эти тягучие пряные капли языком. Он подхватывает Морти под коленями, укладывая худые ляжки себе на плечи, и просто утыкается ртом туда, где жарче всего. Собирает губами смазку, прокатывая на языке её непередаваемую концентрированную сладость. Он вкусный, безумно вкусный, лучший из всех. Длинный палец на пробу погружается вглубь — как же он раскрыт для него, как мальчишка хочет быть заполненным им. От его действий Морти крутит задницей, стараясь насадиться на пальцы сильнее, скулит тонко и призывно. Терпение лопается, и собственное возбуждение тянет его обратно вверх. Он целует Морти перепачканным ртом, делясь с ним его собственным вкусом, судорожно расстёгивая ремень подрагивающими от нетерпения пальцами. Мокрое пульсирующее отверстие выталкивает всё больше смазки в ожидании крепкого члена. Рик приставляет крупную, налитую возбуждением головку и наблюдает, как легко она входит, неглубоко, совсем чуть-чуть. Туда-обратно, смотрит, как мышечное кольцо растягивается, расступается, будто приглашая его толкнуться глубже, сильнее — это завораживает, но сил держаться больше нет. Первое проникновение сметает последние остатки разума. Рик не хочет больше думать никогда, он хочет драть этого прекрасно-податливого, идеально-тесного омегу до конца своих дней. Хочет сделать его полностью своим, разделить с ним пополам свой запах и свою жизнь, оставить на нём свою метку. Метки, пусть их будет много. Чтобы никто не усомнился, что этот восхитительный мальчик его. Член ходит в этой обволакивающей тесноте подобно поршню, а крепкие зубы прокусывают пергаментно-светлую кожу у ключиц до крови. Но этого мало. Животное начало берёт своё, и Рик тянет своего мальчика на пол. Подминает его, как сучку, толкаясь глубоко внутрь и накрывая его своим длинным сильным телом. Морти счастлив. Чего боялся Рик, чем он не хотел навредить? Морти не больно, его кроет эйфорией от идеальных движений великолепного и распирающе-большого внутри его жаждущей дырки. Но физическое удовольствие почти ничто по сравнению с моральным удовлетворением. Рик так беззащитен сейчас перед ним, он пускает Морти в свой разум, позволяя читать его, как раскрытую книгу, деля на двоих все секреты и страхи. Они будто стали единым целым, и Морти черпает чужие боль и отчаяние, стараясь забрать как можно больше. Освободить своего истинного хоть от части груза ответственности, что он терпеливо тащит на своих плечах всю жизнь. И Рик позволяет. И с каждым сильным толчком, с каждым разделённым напополам воспоминанием их накрывает всё больше. Рику легко, легче, чем было когда-либо в его жизни, и причина — вот этот маленький омега, распростёртый под ним. Не задумываясь, отдающий своё хрупкое тело на растерзание своему альфе, взамен забирающий боль, боль, что было не убрать ни алкоголем, ни беспорядочным сексом, ни заботой той другой, что старалась помочь, но не смогла. А он смог, Морти смог. Хочется дарить эйфорию в ответ. Рик слышит, как заходится под ним в предоргазменном стоне мальчишка, и ещё сильнее наращивает темп, сбиваясь с ритма, толкаясь беспорядочно и жёстко. Оргазм поднимается из глубины, как цунами, порождённое далёким землетрясением. Рик не сможет его остановить, не сможет продлить это дольше. Да и не хочет. Он чувствует, как у основания члена начинает набухать узел, чтобы запечатать его сперму глубоко внутри течного омеги. Пытается отстраниться, но его останавливает лихорадочный шепот: — Не надо… Пожалуйста, пожалуйста, Рик… Останься во мне, я хочу… — мальчишка еле выговаривает слова, продолжая подаваться навстречу мощным толчкам. Рик кончает с утробным рыком, сцепляя зубы на мальчишечьем плече, глотая его кровь и заливая спермой под завязку. Узел окончательно набух, сцепляя их измученные тела. Морти, кажется, отрубился, оглушённый ощущениями, и Рик готов последовать за ним. Всё равно у них нет возможности разъединиться. Он старается сделать их позу максимально удобной, что в их положении достаточно проблематично, обнимает своего мальчика свободной рукой, как будто укрывает от всего мира, и позволяет и себе провалиться в восхитительную темноту, без боли и мыслей. Никто не знает, что она здесь. И она надеется, что никто и не заметит. Бет сидит, прижавшись спиной к стене, и смотрит в закрытую гаражную дверь. Она бы и рада уйти, сбежать как можно дальше, чтобы не чувствовать всего этого, но она не может. Она припечатана к этой стене силой отца, как бабочка булавкой. Он не намеренно. Ведь правда он не намеренно оставил её здесь, а не в наказание за несостоявшийся разговор с Морти? Это слишком жестоко даже для него. Сидеть прибитой к первой попавшейся поверхности, просто оказаться сметённой с ног потоком чужих чувств и ощущений. Ни разу она не становилась свидетелем чего-то подобного, а ведь прожила с отцом под одной крышей много лет. Она знала не понаслышке, что у её родителей был секс и ещё какой — Рик никогда не был особенно сдержан. Но это… Бет поражена, она напугана и возбуждена. Она злится, что там, за этой дверью, не она, не она дарит Рику эти эмоции, что накрывают разливающейся мощной волной, наверное, весь район, не меньше. «Дура, о чём-то ты думаешь? Зависть к кому? К собственному сыну? Он же жертва, невинный маленький мальчик, попавший в ловушку! Хотя такой ли невинный, он же даже не сопротивляется», — Бет одёргивает себя за эти мысли. Она не виновата, конечно, не виновата — это всё отец. Мерзко, как же всё это мерзко, но почему чужая, не предназначенная ей чистейшая похоть так пьянит, туманит мозг и не даёт уйти, даже когда всё заканчивается? Какая же ты жалкая, Бет. Рик приходит в себя первым. Он откатывается в сторону от ещё спящего мальчишки, чувствует, как его обмякший член выскальзывает из чужой растраханной задницы, выпуская наружу мутные потёки спермы, смешанной со смазкой. Да что же это? Что он натворил? Санчез механически поправляет на себе одежду: одёргивает сбившуюся кофту, подтягивает брюки, заправляет в бельё расслабленный член и туго застёгивает болтающийся до этого ремень. Надо что-то сделать с Морти, не может же он и дальше спать на ледяном бетонном полу. Но, как только Рик представляет, что возьмёт его на руки, чтобы перенести хотя бы на стоящую в углу раскладушку и разбудит его, что огромные напуганные глаза посмотрят на него с ненавистью и страхом... А как на тебя ещё ему смотреть? Ты же не смог сдержаться, выебал доверчивого мелкого прямо на грязном гаражном полу. Выпустил наружу всё самое тёмное и мерзкое, то, от чего так старался оградить этого светлого мальчика. После всего случившегося Рик не сможет посмотреть своему внуку в глаза. Поэтому он просто накидывает на безмятежно спящего Морти свой лабораторный халат, то ли, чтобы согреть, то ли, чтобы не видеть этого его хрупкого тела, покрытого спермой и кровью. Кровь... Рик растирает рукавом противную подсохшую красную корку вокруг рта. Смотрит на мелкие, облетающие под давлением бордовые чешуйки. Дорвался... Блядь. За дверью чувствуется маленькая, дрожащая от страха аура. Блядь, да блядь же! Кто думал, что падать ниже уже некуда? Выебать своего горячо любимого несовершеннолетнего внука на замызганном холодном полу прямо под носом у чувствующей всё собственной дочери. Как тебе такое, Рик Санчез? В этом доме ему теперь точно не место. Он не сможет остаться, даже если очень захочет. Даже если сотрёт память всем окружающим, даже если никто и никогда не вспомнит о случившемся. Сколько он сам сможет продержаться до следующего раза? Через какое время он опять сорвётся? В том, что сорвётся — сомнений нет, его сейчас уже потихоньку тянет назад, к Морти. В памяти навсегда отпечаталась безграничная лёгкость, подаренная близостью со своим истинным. Он не может подвергать Морти такой опасности — надо уйти. Рик торопливо собирает всё самое необходимое: свою бездонную фляжку с выпивкой, портальную пушку и небольшой запас портальной жидкости. Этого хватит на первое время, хватит, чтобы уйти и никогда больше не возвращаться. Рик открывает портал. Останавливается, чтобы снять защиту с гаража и внушить дочери мысль позаботиться о Морти — он точно не заслужил остаться запертым в пустом гараже. Учёный трогательно поправляет свой халат на чужих плечах. Гладит невесомо по встрёпанным волосам, стараясь как можно больше впитать чужого запаха. Надо идти, останься он чуть дольше — точно уже не уйдёт. Он уходит, не оглядываясь, так будет лучше для всех. Не в первый раз уже, но теперь всё намного серьёзнее, тогда он не переступил ту невидимую грань, сейчас же... Нахрен всё это. Зеленоватое свечение гаснет, оставляя в относительном одиночестве спокойно спящего омегу. — Воу, мам, тут пахнет охренительно хорошим сексом! — Саммер находит мать первой. — Эй, мама, с тобой всё нормально? Что здесь... — Иди, иди к себе, Саммер. Я должна сама идти к нему... Пообещай мне, обещай, что никто никогда не узнает... Она, конечно, не отец, но тоже сильна. Бет вкладывает в слова всю свою силу, чтобы защитить остатки семьи. Никто и никогда не узнает. — Конечно, мам, как скажешь. А кто там? — дочь неопределённо качает рыжей головой в сторону двери. — Я же сказала, чтобы ты шла к себе! — Бет злится, какая же она слабая, что даже собственная дочь не слушается её. — Давай, иди наверх. Я должна помочь твоему брату. Кто бы что не думал о ней, Саммер не дура. Она складывает два и два ещё по пути к лестнице. Витающий в доме запах, состояние матери, Морти, Морти... Об этом и правда лучше никому не знать. Бет знает, что отец уже не здесь, но открывать дверь всё равно страшно. Сын спит, любезно прикрытый отцовским халатом. Она кидается к нему, пытаясь привести в чувства. Бедный мальчик, ему же должно быть сейчас невыносимо плохо. — Рик... — Морти непонимающе моргает, глядя на мать. — Мама, а где Рик? Он что, ушёл, да? Он тянет халат выше, прикрывая испещрённые метками плечи и ключицы. Одежда местами прилипла к потёкам крови и... других жидкостей. Стыд-то какой, Морти мечтает быстрее попасть в душ и потом вместо матери встретить своего альфу. — Он сбежал, как и всегда... Всё будет хорошо, Морти, сейчас поедем в больницу, тебе помогут. — Мам! Какого чёрта, какая больница? Я спрашиваю, где Рик, куда он ушёл? — он не понимает, что здесь творится, но ему точно не надо ни в какую больницу. Бет была готова к плачущему, безвинно поруганному сыну, слабому и нуждающемуся в защите и утешении... А натыкается на злые, так похожие своим выражением на отцовские, глаза. На жертву он похож меньше всего. — Он сбежал. Бросил тебя, нас... — Бет сдерживает гнев. — Завернись во что-нибудь и сиди здесь, я позвоню куда надо. Через застилающий сознание шок Морти слышит, как мать звонит в полицию и скорую, сообщая, что её сына-омегу изнасиловали, нет, она не знает преступника, приезжайте уже быстрее...