Даже кровь не помеха

Вокруг Морти суетятся какие-то люди, они предельно тактично пытаются у него что-то выспросить, но он только молчит и непонимающе смотрит по сторонам. Какого чёрта, мама? Что ты творишь? Зачем весь этот цирк? Всё пространство вокруг переполнено запахами, чужими ненужными запахами, среди которых нет одного-единственного, который так нужен, который мог бы успокоить и подарить защиту. Сам он защитить себя не сможет. Конечно, ненадолго мелькает в голове мысль встать и сказать уже им всем, чтобы они уже отстали от него, что не было никакого принуждения, что он сам пришёл и сам на всём этом настоял. Что ему было хорошо, так хорошо, как половине из них никогда не будет. Но глупая задумка разбивается о взгляд и силу матери — она как будто подсознательно догадывается, что он хочет сделать, и пресекает его, как может. Смотрит пристально и давит своей волей, заставляя молчать и даже не думать о таких глупостях. Морти в первый раз в жизни пробует на себе силу чужого давления — это неприятно, будто мать сейчас копается прямо у него в голове, перестраивая мысли так, как ей надо. Неприятно, но не страшно, Морти почему-то кажется, что, если он сильно захочет, если серьёзно решит дать отпор, то у него обязательно это получится. Откуда-то он это знает, но не может вспомнить, откуда. Он так и не решается попробовать, но эта уверенность даёт ему сил принять происходящий абсурд. Если матери так хочется — то пусть будет так. Он потерпит. Из дома его забирают в больницу под чутким присмотром матери и немолодой омеги в форме. Да, теперь он чувствует, к какому статусу принадлежит тот или иной человек, но это воспринимается как должное. И, идя больничными коридорами, он слушает, как омега успокаивает его мать, говоря, что такое бывает — это шок, его сознание просто не принимает случившегося, а память блокирует травмирующие моменты. Хорошо, они сами всё себе объяснили, и теперь он с чистой совестью может молчать и непонимающе хлопать удивлёнными глазами. Он не собирается придумывать несуществующие подробности несуществующего изнасилования, чтобы мать, как альфа, могла обелить себя перед общественностью. Осмотр на кресле был поистине унизительной процедурой, но он проходит её с достоинством — всё так же не проронив и слова. Как и ожидалось, никаких повреждений врачам найти не удалось. Ну, кроме того, что, пусть и небольшая, но была вероятность беременности — незащищённый контакт, как сухо и по-деловому скажет врач матери. С Морти вообще напрямую практически не общаются, кроме тактичных «садись сюда, дорогой» или отвратительно успокаивающих «не дергайся — это совсем-совсем не больно», «всё будет хорошо, милый». Это отвратительно: знать, что все видят в тебе жертву. Морти хочется поскорее закончить всё это и уже отправиться домой. Под оглушающие крики Бет из коридора, вопящей, что ей не нужны внуки-ублюдки, ему приносят маленькую таблетку и стакан воды. Точно, раз уж он оказался омегой, то теперь до замужества находится на попечении матери и права голоса не имеет даже в таких вопросах. Пить эту таблетку приходится тоже под внимательными взглядами. Ему больше не доверяют, и это ужасно обидно. Как только они остаются одни, палату наполняет напряжённая тишина. Он знает, что эта тишина не продлится долго. Морти не хочет слышать никаких версий о случившемся, он не готов пока обсуждать это, но его мнения, как обычно, не спрашивают. — Дорогой, пожалуйста, — Бет прокашливается, стараясь сделать голос не таким ломким. — Скажи хоть мне. Он же заставил тебя? Её руки дрожат, а глаза смотрят с такой мольбой, что он не выдерживает и отворачивается. Ей он врать не будет, даже если это именно то, чего она сейчас так хочет услышать. Морти медленно отрицательно качает головой, не поднимая глаз от узоров на больничном одеяле. Он не сможет оправдать ни себя, ни Рика, это бесполезно. То, что произошло между ними, нельзя объяснить обычными словами. Просто так должно было быть, и так было и есть единственно правильно. Последние крупицы надежды во взгляде Бет тают, как дым, оставляя на своём месте что-то холодное и колючее. — Ты же знаешь, что я сам к нему пришёл. Так должно было быть, — говорит Морти, и эти слова объясняют всё и ничего одновременно. Говорит, а сам не обращает внимания, как трёт рукой чужие яркие отметины под тканью больничной одежды. Зато замечает Бет — смотрит неотрывно широко раскрытыми глазами, как молодые тонкие пальцы нежно проходятся по следам укусов, виднеющимся в слишком широком вороте, открывают всё больший вид на пострадавшее место под острыми ключицами. Гладят. Не озлобленно. Не с ненавистью. Не с отвращением. Нет. Гладят с невозможным трепетом, не чувствуя боли. Ласково, невесомо. Это зрелище бьёт её наотмашь, отрезвляет. Не было никакого принуждения, ни физического, ни морального. Никакого. Ты можешь сколько угодно прятаться за надеждами и фантазиями, а реальность — вот она. Реальность — это твой родной сын, что сидит прямо перед тобой спокойно, почти счастливый, ни грамма не переживая. Больше находиться рядом с сыном она не может. — Я поняла тебя, Морти. Следи за языком — лишние проблемы нам ни к чему. — Она почти уходит, но останавливается ненадолго в дверях. — До утра мы будем здесь. Если что — я буду за этой дверью. Почему-то ему кажется, что за тихим хлопком двери должен последовать крик, но нет — тишина. Даже через разделяющую их преграду Морти чувствует, что Бет в отчаянии. Она злится. На Рика и на самого Морти. Она всем сердцем сожалеет о случившемся. Боится. Эти эмоции просты и понятны, но есть что-то ещё, что-то тёмное и пока не опознанное. Неприятное. Так они и проводят первую ночь, разделяющую их навсегда — Бет мучается, перекручивая в памяти все сказанные слова, все действия и все ощущения — ей понадобится вся бессонная ночь и ещё немного времени, чтобы убедить себя, что её вины в этом нет. Морти тоже думает о многом — главное, об уходе Рика, и сначала ему не по себе от этого, но потом он понимает — это нормально, Рик вернётся, обязательно вернётся, просто ему нужно время, и Морти готов ждать хоть целую вечность. У них нет выбора, они уже принадлежат друг другу. Эта мысль согревает и успокаивает, и он сам не замечает, как проваливается в глубокий сон. Утром их, таких разных — измученную мать и отдохнувшего сына — встречает полиция. В пустой палате, сидя на твёрдой кушетке, Морти в первый раз проговаривает то, что ещё не единожды ему придётся повторить — нет, я не знаю, кто это был; нет, я не помню лица и примет; нет, я никого подозрительного возле себя не замечал. Ложь отскакивает от зубов легко и правдиво — он правда не хочет проблем для матери, как для ответственного за него опекуна. То, что рассказывает офицеру Бет, Морти принципиально не слушает, хотя укрыться от исходящих от неё волн волнения и липкого страха не так просто, как хотелось бы. Противно, противен страх матери, противна вынужденная ложь, противна жалость окружающих — последнее противно особенно сильно. Они выходят из больницы ближе к обеду, и на парковке их поджидает мечущийся вокруг машины отец. Морти понимает, что всё теперь будет гораздо сложнее, гораздо проблемнее, особенно внутри семьи. Он уже чувствует, как напрягается Бет — её древесный запах становится резче, начинает горчить. Они подходят ближе, и Джерри бросается к ним, наконец-то заметив. — Как вы? Ты как, Морти? Я пришёл домой, а там... мне сказали, что... что... — Заткнись! Не здесь — всё дома! — Морти кожей ощущает прокатывающуюся волну ненависти и злости, исходящую от матери. — В машину, живо! Она не дожидается действий от мужа и сына и сама садится на водительское место, нетерпеливо барабаня пальцами по рулю. Отца жаль, он всегда создавал жалкое впечатление на фоне матери, но сейчас особенно. Морти хочется немного подбодрить его, поэтому он неловко и быстро обнимает его и сбегает в машину, на ходу бросая: — Всё нормально, пап. Со мной всё хорошо. Поездка домой откладывается в памяти смутно: неприятно молчаливая тишина, изредка нарушаемая тихой руганью матери. Дома всё становится только хуже. Ещё с порога он знает, что Рик не вернулся, непонятно только, хорошо это сейчас или плохо. — Я разговаривал с Саммер, но она молчит. Сказала только забыть о существовании твоего ебанутого папаши. И молчать про него, если спросят. — Джерри нелепо пытается что-то строить из себя, но быстро сдаётся, жалобно глядя на жену. — Бет? Ты же мне объяснишь? Морти и рад бы уйти, но что-то держит его в гостиной, не давая скрыться за спасительной дверью своей комнаты. Ничего хорошего из этого разговора не получится, надо уходить, но ноги не хотят подчиняться. — Ну что, Морти? Объяснишь отцу, что случилось? — смотрит внимательно. — Знаешь, я бы тоже с удовольствием послушала. Только надо приготовиться. Ох, чёрт! Морти видит, как мать уходит в направлении кухни и почти сразу же возвращается с бутылкой вина и бокалом в руках. Мысли мечутся по черепной коробке, и кажется, что они разорвут голову на части, если он сейчас же не решится на что-то определённое. Это худший вариант развития событий из тех, что он мог представить. Хотя, если поразмыслить, то он вообще не думал, как будет объясняться. Надеялся, что они сами как-то это всё обсудят без него, как это было обычно, а ему просто придётся смириться и жить дальше с результатами их разговора. Жить и ждать возвращения Рика. Но нет. Мама решила по-своему, взяла и скинула на него весь груз ответственности. Морти видит, как они чинно рассаживаются на диване в гостиной. Бет наливает себе вина, наверное, думая, что никто не замечает звона стекла в её дрожащих руках. — Начинай, дорогой. Видишь? Мы уже готовы и ждём только тебя. — Она театрально обводит комнату рукой, и Морти чувствует себя полным идиотом, неудачником-клоуном на сцене. Он никогда не замечал за матерью такой жестокости к кому бы то ни было. Пренебрежение. Разочарование в нём, как в неудачном ребёнке. Он всегда знал, что мать смотрит на него с лёгким сожалением, как на неудобное приобретение, от которого нельзя отказаться. Да, это было всегда. Но так? Нет, раньше она его любила, несмотря ни на что. А сейчас всё по-другому — она преднамеренно жестока к нему. Чтобы хоть как-то оттянуть время, он отходит к креслу, стоящему подальше, усаживается долго, стараясь найти удобное положение. Говорить придётся в любом случае, и лучше не врать. И не скрывать ничего. Они с Риком ни в чём не виноваты, чтобы он тут оправдывался. Морти понимает, что ему совсем не стыдно за всё вот это. Если так хотят знать подробности от него, то он не будет скрывать. — Только не пере-перебивайте, пожалуйста. Я всё расскажу, а потом, потом вы скажете... Ну... если захотите что-то ск-сказать. — Морти хочется быть уверенным в себе, говорить спокойно и чётко, но он сам замечает, как начинает заикаться. — Конечно, я слушаю тебя. — Отец нервно перебирает пальцами по ткани брюк, а мать сама невозмутимость, точнее, старается такой казаться. — Как оказалось — я омега. Врачи ошиблись, и... и это вообще не важно, то, что они ошиблись. — Морти собирает всю свою волю в кулак и чётко выговаривает: — И я нашёл своего истинного альфу. Бет морщится на этих словах, фыркает и допивает остатки вина из бокала. Морти совсем немного обидно от её реакции, но он заставляет себя хотя бы не подавать виду, что его это задевает. — А причём тут твой о... — Да замолчи ты, идиот! — Бет даже не даёт Джерри задать вопрос полностью. — Пап, это Рик. Он мой истинный. — Произнося эти слова, Морти ни капли не сомневается. Это правда, такая, какая она есть. — Как бы это всё, что я хотел сказать. — Подожди, Морти. Вы же родственники? Такого просто не может быть — ты, наверное, ошибаешься. — Он переводит растерянные глаза с сына на жену. — Бет, дорогая, это же какая-то ошибка? В его голосе непонимание мешается с бесконечной верой и надеждой, что она сможет всё объяснить. Опровергнуть сказанное сыном, вернуть на место его вмиг перевернувшийся мир. Бет, уже изрядно пьяная и раздражённая собственной затеей с этим разговором и откровенным идиотизмом собственного мужа, с чувством швыряет чуть-чуть недопитую бутылку на пол, заливая светлый ковёр красными брызгами. — Да какая, к чёрту, разница?! Если этот малолетний течный сучёныш запрыгнул под моего отца?! Джерри смотрит на неё с укоризной, а потом его озаряет пониманием. Морти видит, как глаза отца расширяются и расширяются по мере осознания, и ему даже кажется, что они не прекратят этот процесс и просто-напросто выкатятся из глазниц. А потом Джерри вскакивает с дивана и, комично возведя руки к небу, начинает орать: — Чтоооо? Какого чёрта, Бет? Я его убью! Я столько раз говорил, что против общения Морти с этим долбаным... — Да причём здесь мой отец?! — Бет невольно по привычке выгораживает отца. — Это вот этот юный соблазнитель! Морти наблюдает за тем, как они орут друг на друга, каждый выгораживая своего любимчика. Недолго, его хватает на пару минут этого скандала, в пылу которого про него все забывают. Это выглядит так комично, ни один из них не прав. Никто не угадал с версией и не смог понять сути произошедшего. Они со стороны выглядят так глупо сейчас, что Морти начинает тихо посмеиваться, а со временем его разбирает самый настоящий смех. Наконец-то родители замечают это и замолкают, смотря на него во все глаза и дожидаясь, когда он уже успокоится. — Вы... вы оба не правы... — он всё ещё похихикивает в промежутках между словами. — Вы так и не поняли главного. Всё, всё уже случилось. Никто не виноват, никто. Всё добровольно, и ничего не изменить. Родители явно не ожидали от него такой реакции: он не испуган, не смущён, не отпирается и не мямлит. Он совсем не тот, каким был ещё недавно, каким они привыкли его видеть, теперь он готов смело смотреть им в глаза и отстаивать своё. Они неловко переглядываются и не знают, что ответить неожиданно давшему им отпор сыну. — Вы пока поговорите, обсудите всё, что я сказал. Без меня. — Морти говорит спокойно, ни капли не волнуясь об их мнении. — Я буду у себя. Они молча смотрят в его спину, пока он поднимается на второй этаж. И Бет только теперь чувствует это — ещё непривычный для неё сладко-коричный запах сына, тот, что она в первый раз заметила совсем недавно, мешается с чем-то до боли знакомым. Алкоголь и кровь, они теперь едины с запахом приторной выпечки. От Морти за милю чувствуется запах чужих феромонов и отпечаток чужой, непомерно огромной силы. Запершись в собственной комнате, Морти всё равно слышит приглушённую ругань и ощущает недовольные раскаты материной силы. Но, несмотря ни на что, он чувствует себя увереннее и смелее, чем когда-либо. Он уверен, что сможет вытерпеть давление окружающих, осуждение внутри семьи и жалость посторонних людей. Остаётся дождаться возвращения Рика, а в том, что он вернётся, Морти уверен целиком и полностью. Почти весь первый месяц ему приходится провести дома, прерывая своё заточение на нечастые осмотры врачей и допросы полиции. И, конечно же, самое ненавистное — это сеансы терапии с мисс Вонг, которые ему назначили для мнимой реабилитации. Везде и всюду он теперь появляется под присмотром Бет, ну, или, на самый крайний случай, в компании Саммер. Одному ему нельзя сходить даже до ближайшего магазина, но это не тяготит, главное, что дома он всегда может спрятаться в комнате, и никто к нему не полезет. Первый сеанс у психотерапевта не даёт никаких видимых результатов. Морти всё так же молчит и отпирается от любых каверзных ходов психолога. Только, в отличие от разговоров с офицерами, здесь он не скрывает своё отношение к происходящему, выражая его в презрительных улыбках и едких комментариях. На особо нетактичные вопросы, несущие задачу выбить его из привычной колеи и потом разговорить, он отвечает такой же бестактностью. Тщательно принюхавшись, комментирует отсутствие партнёра — «для такой давно не юной омеги это не очень хорошо. В чём ваша проблема, мисс Вонг?». Он даже не очень удивлён, получив хорошую такую затрещину от сидящей по правую руку от него матери. Психотерапевт быстренько сворачивает деятельность, заявляя, что для первого раза достаточно. Морти только этого и ждал, и, уже выйдя, из-за двери слышит: — Знаете, миссис Смит, ваш сын так изменился. Я понимаю, многое произошло, но он не ведёт себя как типичная жертва насилия. От него веет силой и спокойствием, чем-то похоже на ощущение от вашего отца. Я его помню — очень сильный и закрытый для окружающих альфа. Как он, кстати, поживает? — Видимо, прекрасно. Он опять покинул нас ради своего космоса. Уже давно, почти сразу после нашей последней с вами встречи. После ещё пары мерзеньких выходок на их обязательных сеансах от него отстают. Визиты не отменяют, но он может спокойно играть в телефоне, пока Бет мило общается с мисс Вонг. После пары таких идиллических встреч мнимая картина внешнего спокойствия Бет рушится одним простым вопросом: «Простите за бестактность, но это же ваш отец сделал?». Бет меняется за секунду, во все стороны распуская свою сущность, пропитанную паническим страхом и злостью, инстинктивно пытаясь защитить всё то, что она так тщательно оберегала — правду. Морти сидит тихо, стараясь не привлекать постороннего внимания, уж очень ему хочется увидеть, как будет выкручиваться мама. Дома она смогла продавить всех, кроме него, конечно, но с ним она особенно и не пыталась. Они вообще теперь все редко с ним общаются. Но, к его разочарованию, она контролирует себя лучше, чем он думал. Скандала, по-видимому, не предвидится. — Мисс Вонг, вы, видимо, всё немного не так поняли. — Голос Бет немного напряжённее, но теперь это единственное, что выдаёт её волнение. — Не думаю, что это требует обсуждения, но, если вы хотите, то мы можем поговорить с глазу на глаз. После этого на терапию Бет ходит без него, одна. Морти даже рад, вдруг это поможет матери больше, чем ему. Скандалы дома перерастают в тихую войну. Всех со всеми. Саммер сливается первая. Она заходит к Морти рано утром, ещё до рассвета. Будит его лёгким тычком в плечо. — Я зашла предупредить и попрощаться. Короче, я сваливаю отсюда, пока всё не устаканится. Поживу у подруги. Морти смотрит на её нечёткий силуэт в полумраке комнаты, трёт не желающие разлепляться глаза. Она понимает это как-то по своему. — Ты не подумай, это не из-за... не из-за вас с Риком, мне не противно быть рядом с тобой и всё такое. Просто... просто, ты сам видишь, находиться сейчас дома невозможно. Вот и решила... — Я понимаю. Только будь на связи, не теряйся совсем. А то, боюсь, мама этого не выдержит, она и так после всего не очень... себя контролирует. — Ага, я заметила, — она невесело усмехается. — Ладно, я пойду, пока никто не проснулся и не помешал. — Конечно, удачи тебе, сестрёнка. Они быстро и неловко обнимаются. Морти правда не в обиде на сестру за её побег. А это именно побег из ставшего невыносимым дома. — Морти, ты это... не переживай сильно. — И, видя непонимающие глаза брата, договаривает неловко: — Ну, Рик... Он вернётся. — Я знаю, Саммер. Знаю.