Судьба и её ирония

В каком-то смысле, Гарри напророчил своё будущее: перепись планов, если они есть, заняла всего пять вечеров, а дальше… Поттер забыл, когда в последний раз позволял себе прогулку или ужин вне стен Хогвартса. Весь распорядок дня укладывался в несколько нехитрых строк: Подъём, завтрак. Лаборатория. Обед. Лаборатория. Ужин в Большом Зале. Дополнительное чтение. Сон. Буквально за неделю Гарри стало казаться, что он как белка в колесе, куда-то бежит, но всё равно стоит на том же самом месте. Голова почти постоянно раскалывалась от бесконечных испарений, рецептов и непрерывной ругани с портретом Снейпа. Казалось, что почивший зельевар отыгрывается на Поттере за все шесть лет его обучения. Гарри с нежностью и ностальгией вспоминал детские придирки профессора на уроках… – Поттер, вы пилите этот несчастный боб уже две четверти часа, а надо было надавить на него ножом, а потом резать… – Снейп поучал, срываясь на крик, когда терпеть не оставалось сил. – Где это написано? Где? – орал в ответ Гарри, суя в полотно учебник, по которому вот уже десятилетие готовили зелья ученики. – У меня плохое зрение, но я даже с лупой не вижу, чтобы на этот чёртов боб нужно было давить! – Поттер, я передаю вам свои наработки! – не сдавался Снейп. Вся его нарисованная фигура как-то раздувалась, словно он был жабой, отпугивающей хищника. Если бы Поттер не принимал живейшего участия в споре, он наверняка бы посмеялся по этому поводу. – А я хочу, чтобы студент мог прочесть сам! – Гарри упирался кулаками в бока и приподнимался на цыпочках, стараясь казаться внушительней. – Этому учебнику место на помойке! Снейп замолчал и глянул на него, как на невидаль. – Поттер, я бы хотел посмотреть на того смельчака, кто решится издать новый учебник. Или хотя бы внести поправки в старый… – Да почему? – Потому, мой наивный герой, что Жиг Мышьякофф – это писательский псевдоним Иеронимуса Амбриджа, дяди незабвенной Долорес Амбридж. И сия дама, будучи единственной наследницей почившего, весьма посредственного зельевара, получает процент от продаж. До сих пор! А Либациус Бораго, если вы помните такого, а если не помните, то я напомню – автор «Расширенного курса зельеварения», это ещё более неприкасаемая фигура. Хотя фигуре уже давно за сто лет. Если он не перекинулся за те годы, что я был здесь. – А почему не прикасаются? Боятся – рассыплется? – фыркнул Поттер, остывая от словесной баталии на высоком, но жутко неудобном табурете. – Официальной причины нет, но поговаривали, будто он – любовник одной влиятельной особы… – Лицо Снейпа выражало такое презрение, что было понятно и без пояснений – покойный ненавидел слухи и сплетни, хотя, несомненно, ими пользовался в своей шпионской деятельности. – В общем, везде, куда ни плюнь – панибратство и кумовство, а дети вынуждены мучиться с компостом! – Гарри метнул ни в чём не повинную книгу в угол лаборатории. – А вот для этого и есть учитель, – Снейп поднял вверх указательный палец. – Хотите научить чему-то малолетних лоботрясов – включите дополнительные пояснения в лекцию. А теперь поднимите учебник и начнём переделывать рецептуру вместе… -оОо- Лаборатория. Лаборатория. И опять лаборатория. Всего лишь неделю спустя коллеги шарахались от Гарри, который больше напоминал инфернала: и цветом лица, и выразительностью мимики, и такой же нулевой собранностью. Бесполезно было обращаться к нему за столом, выпрашивая соль, сахар или молочник – Поттер не реагировал. Только и того, что еду мимо рта не проносил. Все его мысли крутились вокруг типичных и нетипичных реакций, списков ингредиентов, необходимых для обучения, лекций, самостоятельных и проверочных работ и кучи всяких вопросов, которые умудряются сбивать с толку каждого молодого специалиста. В самом начале, когда его аналитические способности ещё могли дать оценку происходящему, Поттер считал, что попал в ад. По основным признакам сходилось: темно, сыро, постоянно пылает огонь и кипят котлы. И запах... Запах тоже подтверждал это мнение. Потом мозг впал в состояние полной прострации, и для Гарри наступил этап отупения, когда даже самые изощрённые издевательства Снейпа не могли его расшевелить. Поттер стал напоминать заводную игрушку, о чём не преминул сообщить упокоившийся директор, которого происходящее начало немного пугать. И в конце концов… – Знаете, Поттер, я вижу, что ещё чуть-чуть, и бедной домовухе придётся вылавливать вас из котла, куда вы непременно свалитесь. Я никогда не был добрым человеком, но ваш вид вызывает жалость. Идите и, наконец, просто прогуляйтесь по окрестностям… И Поттер пошёл. Только не в лес или за теплицы, где всё цвело и радовало глаз, а снова в лабораторию варить зелье от головной боли, которое стояло на очереди в плане. Ничего сложного в снадобье – семь ингредиентов, ни одной нетипичной реакции и даже катализатор для лучшего эффекта был не нужен. Но с практикой у Гарри всегда дела обстояли хуже, чем с теорией. Теорию можно было вызубрить и как-то протараторить. Её можно было даже понять. А вот что-то сварить, да ещё и придерживаясь рецепта… Неусидчивому человеку оказывалось не под силу. То ли и правда с отцовскими генами ему передалась уникальная косорукость и своё собственное ощущение времени, то ли они не передались, а просто родились вместе с Гарри Поттером, но как результат он не мог сварить на заветное «Приемлемо» даже такое элементарное зелье. Котёл не взрывался, но что-то обязательно было не так. Консистенция, неучтённый осадок или цвет. Попытка номер четыре. Лаборатория. Горелка. Написанный крупными буквами рецепт на грифельной доске. Идеально чистый оловянный котёл. И грубо нарисованное лицо профессора Снейпа на бездарном пейзажике на стенке. На этот раз Снейп молчал. Молчал, когда Гарри нарезал ингредиенты настолько чётко и правильно, что, в общем-то, и придраться было не к чему. Молчал, когда вместо плодов шиповника Поттер зачем-то измельчил плоды розы собачьей. Молчал, когда молодой преподаватель наконец доварил свою очередную попытку и, сгорбившись на лабораторном табурете, рассматривал состав красного цвета вместо положенного серо-зелёного. Конечно, Гарри понятия не имел, что привело к такому результату – в его состоянии было большим достижением сварить состав без взрыва, а вот Северус Снейп, несколько раз в молодости заменявший один ингредиент на второй, знал, что обычное зелье от головной боли с плодами розы собачьей вместо шиповника будет иметь сильный снотворный эффект. Гарри несколько минут тупо смотрел, как лопаются последние пузыри на остывающем зелье и красное снадобье понемногу темнеет, превращаясь с алого в цвет венозной крови. И прежде, чем Снейп успел отреагировать хоть каким-либо образом, Поттер зачерпнул получившееся лекарство и сделал пару глотков. – Поттер! Вы – идиот! – последовала незамедлительная реакция. – По-моему, я зря терял с вами время, если не смог вбить в вашу непробиваемую голову основное правило – испорченные зелья употреблять нельзя!!! Ни пить! Ни есть! Ни мазать! Гарри молча поднялся с табурета, покачнувшись от сильного головокружения, и побрёл к выходу из лаборатории, оставив на столе после себя всё, как было. – Прилягте, а я позову мадам Помфри… – крикнул Снейп ему вдогонку и исчез с картины. Поттер еле доплёлся до дивана в гостиной, машинально разулся, лёг, сложил на груди руки – хоть втыкай поминальную свечу – и отключился. Таким его и застали мадам Помфри с директором МакГонагалл – бледным и спящим тихо, подобно мертвецу. Помфри, бездумно закрыв дверь на запирающие, бросилась к Гарри, но привести его в чувство не удавалось ни одним из стандартных способов. Похлопывания по щекам, «Энервейт» – в ход шло всё, но Поттер оставался недвижим, как медицинский манекен, на котором целители отрабатывали базовые заклинания. Между тем директриса, взглянув на молодого коллегу, больше похожего на высыхающую в песках мумию, чем на человека, повернулась лицом к портрету и выпалила, от избытка эмоций тыкая пальцем в полотно: – Северус, нам, кажется, самое время поговорить… – Я тебя внимательно слушаю, – и портретный Снейп сложил руки на груди, как делал всегда перед словесной баталией. – По-моему, ты сильно переоценил его возможности! – Губы Минервы МакГонагалл были сжаты от ярости в нитку. – Я понимаю, что ты пытаешься за пару месяцев сделать из него подобие самого себя, но кому будет хорошо, если он умрёт от истощения?! Снейп, вытягивавший шею в надежде рассмотреть, что с его преемником делает целительница, явно опешил от нападки бывшей коллеги. Однако ответ от этого факта отнюдь не пострадал. – Знаешь, моя дорогая Минерва, что мне бы хотелось тебе сказать? Ты нисколько не изменилась за всё наше знакомство! Во время войны ты наблюдала, как Альбус тренирует Поттера в преодолении смертельных опасностей! Альбус, у которого едва хватало времени, чтобы покормить своего феникса, будет присматриваться к психическому состоянию Избранного?! Но ты, как декан, должна была поддержать и, может, просто ободрить запутавшегося ребёнка. А сейчас – ты самоустранилась, чтобы в случае чего переложить всю ответственность за его срывы на меня! – Если бы он готовился на должность профессора Трансфигурации, то я бы посвящала ему своё свободное время, а в зельеварении я не разбираюсь! – В зельеварении разбираюсь я! А тебе нужно не забывать, что ты работаешь с людьми, а не с ожившими спичками! – Ты хочешь меня обвинить...? – Да-да, в равнодушии! – гаркнул Снейп, а директор только выпучила глаза и молчала. – Хорошо, это не то зелье, которым можно смертельно отравиться. Потому что меня, всего лишь портрет, никто не притянет к ответственности в виду моей упокоенности… – То есть – что бы вы с Альбусом не натворили, а расхлёбывать, как обычно, буду я? – А ты думала, ты просто так была помощницей Дамблдора, а теперь занимаешь должность директора? – шпилькой на шпильку ответил Снейп. – И что же ты мне предлагаешь, Северус Снейп? Кормить мистера Поттера с ложечки? Читать ему сказку на ночь? – Нет, ну что ты! – ухмылкой Снейпа можно было первокурсников пугать. – К ложке, горшку и чтению я Поттера уже давно приучил! – Тогда поводок и прогулки? – Он сам умеет и без поводка гулять. Оставь в покое Финнигана и дай им, наконец, отдохнуть… – Ты меня толкаешь на должностное преступление! Я не допущу пьянства и разврата в этих почтенных стенах! – грохнула по столу рассерженная МакГонагалл. – Я не хочу войти в историю Хогвартса, как директор, устроивший из школы Магии и Чародейства бордель! – Минерва, ты, кажется, не настолько стара, чтобы не понимать, что молодым людям нужно общение со сверстниками! – точно также грохнул по раме Снейп, но ввиду его состояния, звукового сопровождения удара никто не услышал. – Сверстники, Минерва, а не чаепития с дряхлыми кошками! А что до истории – Хогвартсу до гнезда разврата не хватает, как минимум, самих развратниц и клиентов к ним в придачу! МакГонагалл взвизгнула от ярости и обиды и ринулась к двери, которая как была, так и оставалась запертой, дёрнула несколько раз за ручку, а потом, разозлённая до жёлтых всполохов в глазах, повернулась к невозмутимому портрету. – Если мистер Поттер обладает такой низкой стрессоустойчивостью, то, может, и не стоит ему занимать эту должность? – прошипела она. – Учти, Минерва, я не приму больше ни одного претендента! И проверяй их на стрессоустойчивость, сколько влезет! – Снейп пакостно ухмыльнулся. Нелепый случай с Чарами Хозяина вдруг стал ещё одним средством шантажа. Целительница, убедившись, что Поттер просто спит, только очень крепко, сидела у его изголовья и шокировано переводила взгляд с одного спорщика на второго. – Радуешься, что не оставил слабой женщине ни шанса? – выпалила Минерва. Северус откинул со лба волосы спокойно, будто бы и не орал несколько минут назад. – Слабая женщина? Это не о тебе. И всё сказанное мною ты переживёшь без проблем. Я забочусь о нём. Ну, выставишь ты его, найдёшь кого-то ещё и, может, даже уговоришь меня принять… А что будет с Поттером? Он и без того чувствует себя брошенным и обманутым. А так ты одним махом лишишь его и средств к существованию, и уверенности в своих силах. В нашем покалеченном обществе мало алкоголиков? – Северус, школе нужен преподаватель. И желательно, не такой, как Локонс или Амбридж… – Ну-у-у, – Снейп хрипло рассмеялся, – до этих Поттеру деградировать нужно, а не учиться. – Я не понимаю, зачем ты сам создаёшь сложности? Может, всё гораздо проще? Примешь Уильямсона, как своего последователя и конец? – Я тебе уже говорил, Минерва, и с тех пор моё мнение не изменилось: этот старый пень не способен привить страсть к предмету никому, включая самого себя! – Ага, а Поттер, который ненавидит зельеварение, сможет? – съехидничала МакГонагалл. – А вот это мы и посмотрим! Тебе ли не знать, что от любви до ненависти – всего ничего. За обратный путь я и упоминать не стану. Вам пора, дамы. И-и-и, Минерва, не забудь прислать Винки с обедом около полудня… А назавтра у Гарри был полный курс охраны жизнедеятельности зельевара, причём с самого утра. Ну, нет, не с утра, а с момента пробуждения, который Снейп рассчитал с погрешностью в четверть часа. Впервые на памяти Поттера портрет покойного директора орал так, что охрип примерно на пятидесятой минуте монолога. Оно и неудивительно – Хогвартс мог похвастаться богатой историей, но самоубийств молодых преподавателей в ней пока не числилось. Гарри и сам понимал, что его сиюминутное желание свести счёты с жизнью, напившись испорченного зелья, можно расценить как поступок гормонально неустойчивого подростка, но никак не мужчины, которым он себя считал и являлся на самом деле. – … и чтобы до обеда я вас в комнатах даже не наблюдал!!! Вам всё понятно, Поттер?! Гарри тупо кивнул. Злить Снейпа было себе дороже – от эмоционального выступления бывшего директора у парня ещё минут двадцать звенело в ушах. С тех пор прогулки после завтрака были введены Снейпом в ранг обязательного променада. Поначалу Гарри приставал к портрету, требуя или прося объяснить – по ситуации – почему ему приписано гулять до обеда, когда основная часть преподавателей предпочитала вечерние прогулки и посиделки? Увы, озвучивать свои мотивы Снейп не стал – он вообще не любил озвучивать очевидные вещи. Самому же Гарри стоило немного подумать, и он к выводам Северуса пришёл бы сам – по своей натуре Поттер был «совой», а не «жаворонком». И прогулки перед обедом давали возможность проснуться и зарядиться необходимым куражом для общения с «наставником». Но и без этих пояснений новая тактика воспитания следующего зельеварческого поколения дала о себе знать: работоспособность и собранность Гарри возросла, да и сам он стал меняться в лучшую сторону: немного загорел, избавился от отупевшего взгляда и полностью изничтожил свою надоедливую рассеянность. Он ел с аппетитом, чаще улыбался, даже если большая часть его улыбок полагались по протоколу. А главное – появилась увлечённость своим занятием. Нет, совершенно внезапно Поттер не стал алхимиком-интеллектуалом, который за бокальчиком вина мог порассуждать о пиролизе древесины или ингибиторе многоступенчатых реакций, но Снейп уже не переживал за своего преемника: угробить учеников, судя по всему, ему не удастся. И, странно, в Гарри стала заметна та творческая жилка, что есть у любого человека. Немного раньше Снейп думал: все потуги Поттера лежат в плоскости квиддича и боевой магии, но уже был готов признать своё заблуждение. Посиделки вечерами, перед самым сном, тоже приобрели постоянный характер. Разговоры, неспешные и, к сожалению обоих, короткие, не затрагивали зельеварение – на этом, прежде всего, настаивал сам Снейп. – Я с вами так полно вспомнил весь школьный курс, что обсуждать его ещё и перед сном не намерен! – отрезал он. Рецепт чая, с которым велись эти краткие вечерние посиделки, принадлежал Снейпу. И вроде обычный чай, но было в его вкусе что-то такое, сразу, буквально с первого глотка сделавшее его любимым чаем Гарри Поттера. Вечером обсуждали разное. Прошедший день, прочитанную в детстве книгу, какие-то воспоминания. О войне не говорили. И не потому, что Снейп хмурился и запрещал её обсуждать – нет, ничего подобного. Просто тема эта по-прежнему отдавала горечью потерь, а предаваться унынию нужно не под чай, каким бы вкусным тот ни был, а под стаканчик доброго скотча. Когда темы изживали сами себя, оставалось мягкое, как плед, молчание. На лбу Гарри прорезалась глубокая морщина, подчёркнутая зыбкими светотенями – главный признак его задумчивости. Снейп неплохо знал физиогномику, разбирался в прикладной психологии, но и его вгоняла в недоумение эта тихая меланхолия. Казалось, что на плечах Поттера по-прежнему лежит каменной плитой долг, который он ещё не успел отдать своему кредитору. Да, Снейп не заблуждался, мысли Гарри, на самом деле, постоянно крутились вокруг одного и того же – приближающегося дня рождения и приезда друзей. По прошествии времени злость на их бесцеремонное вмешательство в его жизнь немного притупилась – её на Снейпа не хватало, не то, чтобы на отсутствующих Рона и Гермиону – но всё равно хотелось избавиться от Обета. Гарри даже думал, что освобождение от магической клятвы было бы лучшим подарком на грядущий день рождения. А самое главное – снять обет хотелось, а вот бежать из подземелий и Хогвартса – уже не очень. Иногда накатывало, конечно, но это сказывался мандраж перед учениками, как пояснял портрет. А в этом молодой преподаватель доверял Снейпу. Однако скорость обучения Поттера не удовлетворяла старого зельевара – да, динамика была стабильна, но время катастрофически поджимало, а впереди ещё оставалось немало неусвоенного материала. Ругань и оскорбления часто давали совершенно противоположный результат – Гарри замыкался, угрюмо огрызался и с трудом концентрировался на самых элементарных вещах. А потом ещё долго вжимал голову в плечи и ждал из уст Снейпа нелицеприятной характеристики. А поскольку заниматься двумя вещами одновременно: ждать уничижительной реплики и варить зелье, Поттер не умел, то обычно страдало зелье. Дальше шла ругань уже за дело, и порочный круг замыкался. Требовался кардинально иной метод обучения. В кои веки Снейп задумался не о новом рецепте или подавлении негативных побочных эффектов, а о подаче материала своему подопечному. Никто и не сомневался – в зельях Северус Снейп был докой и профессионалом, достойным всяческих похвал, а вот в педагогике не блистал никогда. Все его подначки и завуалированные оскорбления не могли вызвать у учеников любви ни к предмету, ни к преподавателю. Какая ирония судьбы – об этом Северус Снейп задумался только после своей смерти. Возможно, кто-то бы фыркнул и вынес вердикт: «Поздно!», но разве могло быть поздно, если у профессора оставался его последний ученик? В педагогике Снейп даже не «плавал» – тонул, как «Титаник»: внезапно и без надежды на спасение. Может, на его месте стоило бы спросить совета у Дамблдора или кого-то ещё из почивших преподавателей, но их методы были столь же несовершенны, как и самого зельевара. Подсказка нашлась в неожиданном для мира живых месте. В Хогвартсе было множество странных, как на вкус обывателей, вещей. Движущиеся лестницы, поющие доспехи и говорящие зеркала. Но первое, что бросалось в глаза постороннему человеку при самом входе, были картины. Большие и маленькие. Светлые и тёмные настолько, что лишь приглядевшись, можно разобрать изображённое. Портреты, натюрморты и пейзажи украшали стены на всех этажах магической школы, кроме подземелий. Некоторые из художественных сокровищ поражали своей оригинальностью. Например, при жизни Северус Снейп лишь недоумённо пожимал плечами, когда замечал картину в Запретной секции – на стене библиотеки висела… часть библиотеки, нарисованная маслом и казавшаяся продолжением настоящей. Живого человека такое полотно удивляло безмерно, а вот для магического портрета стала, в прямом смысле, сокровищницей – как и многие из волшебных предметов эта картина несла в себе суть изображённых на ней вещей. То есть книги, извлечённые с полок нарисованной библиотеки, очень сильно напоминали настоящие – в них были и буквы, и иллюстрации. Но самое главное качество Снейп оценил не сразу – направленность литературы менялась в зависимости от потребностей таких же нарисованных читателей. Когда он хотел «лёгкого» чтения, на полках располагались фолианты по Защите От Тёмных Искусств и Зельям, а стоило задуматься о методах преподавания, как полки заполнились книгами о педагогике. Там Северус и нашёл способ, применённый позже. Никаким «ноу-хау» тут и не пахло. Да и чем-то особенным метод тоже не отличался, но директор МакГонагалл, часто спускавшаяся в подземелья после неудавшегося самоубийства Гарри, чтобы развеять скуку последнего, не выдерживала воплощения и старалась уйти побыстрее, едва выдавливая слова прощания. И за дверью ещё долго слышался её гомерический хохот и реплики о двух твердолобых баранах, сказанные задыхающимся от смеха голосом. Метод был прост, как щеколда. И, оказывается, такой же безотказный. Поттер и Снейп спорили. По любому поводу, на любую тему, в любое время суток. Делали это они громко, эмоционально, но вполне цивилизованно, не срываясь на оскорбления и не переходя на личности. Однако самоотдача, коей они отдавались словесной борьбе, поражала. Аргументы преподносились, как наисекретнейшие тайны, доступные человечеству, домыслы – как факты. Но невзирая на всю эту серьёзность, ничего, кроме смеха, их перепалки не вызывали. Страстная натура Поттера всеми фибрами души тянулась к победе в спорах. То ли по жизни он мнил себя виктором, то ли прятались причины где-то далеко в героическом детстве, но Гарри прикладывал максимум усилий, чтобы спор закончился в его пользу, совершенно не замечая подвохов и провокаций наставника. Лавры Снейп отдавал спокойно, но поднимая руки в жесте капитуляции, он ненавязчиво советовал проверить теоретические выкладки практикой. А вот эта госпожа семантикой и ораторским искусством не увлекалась, и чаще всего стройные теории, выдвигаемые и доказываемые Гарри, на деле лопались мыльными пузырями, но такие неудачи ничуть не огорчали молодого специалиста, который пытался найти их причины в книгах, если старший «товарищ» отказывал в пояснениях. А отказов становилось всё больше… В конце концов, каждый спор стал заканчиваться снейповским: – Для таких фантазёров как вы, Поттер, люди и изобрели библиотеку! Только не забредите, сделайте милость, в отдел сказок и легенд… Уж там возможно всё, что вы мне тут наговорили… Сам Гарри не замечал, однако манера общение со Снейпом мало-помалу просачивалась и в его жизнь, а тактика аргументированного спора уже не впервые ставила чересчур самоуверенных коллег, чаще всего Симуса, на место. И обиженный Финниган больше не торопился пригласить Поттера на кружечку в паб или на прогулку с девушками. Отношения как-то понемногу портились.