Все оттенки боли

Среди череды скучных будней, когда количество солнечных дней начало убывать, а серых – увеличиваться, Николай неожиданно получил подарок судьбы: привычный к одиночеству, он обнаружил рядом с собой людей, которых можно было назвать друзьями. Конечно, это был не Саша Пушкин, с которым они были не разлей вода в школе, но в понимании Николая это все же были друзья, пусть даже на личные темы они практически не разговаривали. Прежде всего, Леопольд Бомгарт, или просто Лева, он носил забавные круглые очки, был дружелюбен и явно заинтересован в предмете, только иногда терял способность выражаться связно и по делу. Спустя несколько недель Николай понял, что тот любит заложить за воротник. И, конечно, Тесак – тот, чье имя и фамилию наверное знала только староста Оксана, за которой он постоянно увивался. Тесак был смышленым, пусть и простоватым с виду парнем, к прозвищу своему относился спокойно и даже со смешливым пониманием, и его добродушной натуре и открытой манере общения Николай, как истинный интроверт, завидовал. В их странной компании он был, похоже, единственным букой. «Нормальной» среди них казалась только Оксана: на шпильках и всегда выглядящая идеально, она была из тех девушек, которых принято называть эффектными, этакой представительницей нового поколения, уверенного в себе и точно знающего, чего она хочет. Николай глядел на нее со смесью удивления и любопытства, и ему отвечали тем же. Адаптация к новым условиям, казалось, шла хорошо, и впервые со дня смерти отца, а может и больше, Коля был в подобии эйфории. Он по-прежнему закрывал запястья, иногда натягивая рукава даже ниже, чтобы открытыми оставались только пальцы, но по сравнению со школой это было просто как небо и земля. Поэтому когда на очередной встрече Яков Петрович спросил, как у него дела, Коля был рад, что хотя бы здесь может сказать нечто хорошее. - Нормально, - пробормотал он, запив сушку чаем. Беседа шла во время традиционного чаепития, которое Яков Петрович устраивал каждый день в одно и то же время. Коля сидел напротив психолога за его столом, задумчиво обхватив руками горячую кружку, будто ему было холодно. - Сдал два зачета, - отчитался он, - скоро третий. А потом сессия. «Потом сессия» было явно преувеличением, но Яков Петрович улыбнулся. - Очень похвально, что вы так серьезно относитесь к учебе, - заметил он. - Ага, - невнятно согласился Коля из-за чашки, внезапно находя образованный заваркой рисунок на донышке крайне занимательным. - И не умеете принимать похвалу, - тем же тоном добавил Гуро, – любопытно было бы знать, почему. Коля вскинул на него глаза, и тот час пожалел об этом: нельзя смотреть в глаза вампирам и людям, которые читают окружающих как открытую книгу. Вампиром Яков Петрович не был, а вот читать мысли, скорее всего ему не было нужно: зачем, если все и так ясно. Его слова, если быть точным, не были вопросом, но именно он, казалось, завис между ними в воздухе. Обнимая руками чашку, Коля неотрывно глядел на большой перстень в золотой оправе, и думал, как на это можно ответить. Но Яков Петрович неожиданно решил ему помочь. Откинувшись на спинку кресла и закинув ногу на ногу, он предложил: - Давайте сыграем с вами, Николай, в одну несложную игру. – и дождавшись неуверенного кивка, продолжил, - я буду делать утверждение, а вам нужно будет говорить лишь верно оно, или ложно. Вы так же можете дополнять мои слова. Видите, правила очень простые. – и он подмигнул. Коля нервно улыбнулся. Он знал, что рано или поздно они перейдут от безопасных тем к болезненным. Отставив чашку, он выпрямился на стуле, показывая, что собран и слушает. Несколько минут Гуро молчал и, судя по прищуренному взгляду, что-то припоминал. - Ваш покойный отец – полковник Василий Яновский, а мать - Мария Ивановна, работает бухгалтером. Коля пожал плечами. Это были факты, а не интерпретация, и спорить здесь было не с чем. И ничего удивительного, что Гуро об этом знает – все это есть в личном деле, он сам заполнял сведения о семье при поступлении в универ. - У вас несколько сестер и, думаю, не ошибусь, если скажу, что вы с ними прекрасно ладите. - Да, - кивнул Коля, хотя «прекрасно» все же было явным преувеличением. Возникла короткая пауза, а затем Гуро сказал: - Вы преуспеваете в учебе не только здесь, - он имел ввиду университет, - но хорошо учились и в школе. - Ну, это логично, - снова пожал плечами Коля, - я бы не поступил на бюджет, если бы плохо учился. Яков Петрович только улыбнулся, как понял юноша спустя минуту и одно предложение, - с определенной симпатией, которая была призвана смягчить его слова: - И ваши успехи всегда принимались как должное – по крайней мере одним из ваших родителей, наиболее значимой фигурой для вас – вероятно, отцом? Время замирает, и Коля не знает, что на это ответить. Гуро был частично прав, но то, как быстро, одним предложением он преодолел расстояние от чужака до того, кто знает о нем не самую приятную подноготную, Николая неприятно поразило. Сглотнув, он снова взялся за чай. - Кем, Николай? – мягко поинтересовался Гуро. – Или обоими вашими родителями? Некоторое время Коля просто молча пьет чай, и когда кажется, что никто из них ничего уже не скажет, он медленно отвечает. - Мамой, - тихо говорит он, - а отец... ему никогда этого не было достаточно, - и в его словах слышится столько горечи, что любой мог бы понять, что отношения у Коли с отцом никогда не были простыми. Яков Петрович не дурак, и он явно вытягивает из его слов куда больше, чем сам Коля может себе представить. Его следующий вопрос, несмотря на ту же мягкую интонацию, еще хуже: - Без него лучше? За долю секунды Коля успевает сделать одновременно сразу три вещи: вскинуть расширившиеся глаза на Гуро, обалдеть и поперхнуться чаем. Он мучительно долго откашливается после этого, вытирает рот предложенной салфеткой, смахивает выступившие на глазах слезы. Когда ритуал с салфеткой закончен, Гуро вкрадчиво напоминает: - Николай, вопрос. Коля тяжело вздыхает. Он в странном положении: вроде и не хочет говорить, но в то же время хочет. На что он надеется? Что ему это даст? Он не ждет, что ему станет лучше, не верит, что какой-то там психолог может помочь – да и чем помочь, одними разговорами? А у мамы совсем больные глаза вчера вечером были, и Оля никак не могла заснуть, температурила до полуночи, и Коля знает, что это не последняя беда для их семьи, но вот что можно сделать? Он сам завел разговор о работе перед выпускным годом из школы, но мать твердо заявила: пойдешь учиться и точка. Но когда Коля поднимает взгляд на Якова Петровича, внутри него что-то болезненно сжимается, и он знает с отчаянием матроса на идущем ко дну корабле, что этому человеку, независимо от его профессии, он хочет рассказать. - Не лучше, - голос выходит сдавленный, словно чужой, и какой-то в раз севший. – Но лично для меня – проще. - Чего он хотел от вас, Николай? Коля качает головой, пожимает плечами, кружка в его руках уже не такая уж и горячая, чай почти остыл, но он цепляется за хрупкий фарфор, будто это его спасательный круг. - Я не знаю, - говорит он, одновременно пожимая плечами и качая головой, и бессвязно продолжает, - он никогда не был мной доволен, что бы я ни делал, как бы не учился... всегда один и тот же взгляд. Думаю, я был его разочарованием... – здесь Коля издает короткий смешок, вот только в нем нет ничего радостного. - А что он хотел... хотел, чтобы я не был собой, наверное. Старший сын, и все такое – и ни черта на него не похож, совсем не как военный... стихи, опять же, - совсем невпопад, повинуясь только своей внутренней логике, говорит Коля. Гуро поднимается с кресла. Он только вновь наливает в электрический чайник воды, щелкает выключателем, и несколько минут проходят в напряженном молчании, пока Коля переваривает свое откровение, и он рад, что ему дают на это время, а Гуро думает не понятно о чем. Но чайник кипит и, дождавшись условного щелчка, Яков Петрович доливает кипятка в кружку своему посетителю. Коля отвечает дежурной улыбкой и даже не смотрит на него, его пальцы по-прежнему крепко обхватывают чашку, но он замирает, когда рука Гуро ложится ему на плечо. Пальцы горячие, рука тяжелая, и ладонь кажется широкой, хотя совсем не выглядит такой. - Я очень рад за вас, - тихо говорит Яков Петрович, вынуждая Колю прислушиваться, и от этого его слова кажутся в десять раз весомее, нежели если бы он кричал, - рад, что вы можете столь точно охарактеризовать отношение к вам вашего отца, - и он слегка сжимает Колино плечо, и от этого жеста внутри у Яновского что-то сладко вздрагивает, так это хорошо и так правильно. Увы, этот момент очень короткий. Яков Петрович убирает руку, и, обогнув стол, опускается в свое кресло, ставя чайник на деревянную подставку под горячее. - И буду рад еще больше, когда убежусь, что вы, Николай, точно понимаете, что его желания – это желания отдельного человека – важного, как родителя, но не имеющего никакого права выбирать за вас вашу судьбу или судить вас как личность на основании собственных ожиданий. Коля смотрит на него со смесью задумчивости и удивления. Он думает о том, что слова о судьбе звучат в устах Якова Петровича не пафосно и без лишней драмы, очень серьезно. И что описание отца как «важного человека, но не имеющего права» дистанцируют Василия Афанасьевича, делают как будто далеким и чужим, и мать тоже, а это значит, что гнет чужих ожиданий, бесконечный и совершенно неподъемный – потому что Коля не знает, как можно перестать быть собой и стать кем-то другим, кем-то, кого хотел бы видеть на его месте отец, - ослабевает. Домой в этот день он идет легким шагом.