Все оттенки боли

Коля помнит, когда впервые взял в руки лезвие с явным намерением использовать его далеко не по назначению. Важные вехи таковы: Их дом в трауре, в гостиной стоит открытый гроб, лицо у отца каменное, ему уже нет дела до живых, и Коля думает, что смерть меняет человека, потому что Василий Яновский совершенно не похож на себя такого, каким он был при жизни; Коля становится мишенью для насмешек в школе. Причина – его волосы, и он слишком молод еще, чтобы понять, что дело не только в волосах. Но он совершенно не хочет стричься по современной моде, он прикидывал как будет выглядеть, и ему совершенно не понравилось. Но кому, а главное зачем, он должен это объяснять, с какой стати оправдываться? Лиза успешно сдает экзамены и переводится в гимназию. Это круто, и Коля искренне рад за младшую сестру, но черт на левом плече настойчиво шепчет ему, что Лизонька, конечно, молодец, а вот сам он – сплошное разочарование, учится в школе средней паршивости, и ничего с этим не сделаешь, потому что переводиться незадолго до выпуска – не лучшая идея; Саша показывает ему свое первое большое, серьезное стихотворение – поэму в восьмидесяти строчках. Она написана от руки, и от этого выглядит только еще лучше. Саша собирается отправить ее в литературный журнал, он не выбрал еще какой, но это и не так важно: наберет, распечатает, и веерно разошлет. И тут у Коли вспыхивает двойное чувство вины: он рад за друга, и желает ему удачи, но в то же время понимает: его «Кюхельгартен» настолько плох, что показывать его даже Саше он не решится – особенно теперь. А во-вторых, он ужасный человек: как он может завидовать и думать только о своем таланте, которого,  у него, судя по всему, нет ни капли, когда надо радоваться за друга? И как во всякие подобные моменты, когда боевой дух сломлен, в голову Николая лезут те мысли, которые он обыкновенно держит на расстоянии, не дает дотянуться до себя: что он ни на что не годен и вообще, главное разочарование в глазах отца. Ничего подобного Василий Афанасьевич не говорил, уж Николай бы запомнил, но в этом и не было необходимости: он и так хорошо знает, что думал о нем отец. Поэтому когда лезвие – первый острый предмет, на который неожиданно Коля натыкается в бессознательном поиске ножниц в ящике стола, - вгрызается в плоть, и боль расцветает невиданным цветком, ему кажется, что он нашел свой личный рецепт обезболивающего. Впоследствии он более аккуратен. Когда есть Гугл и не надо бежать в библиотеку, жизнь становится куда проще. Он знает, как обработать рану и что сделать, чтобы не было нагноения, как правильно перевязать руку. А потом постигает премудрости, которые даются только опытом: как сделать повязку незаметной, какие движения нельзя делать в первые дни, как часто можно резать руки и до каких мест - он благоразумен и не хочет, чтобы в шрамах было все предплечье. Для своего дела он выбирает один небольшой участок – там, где вены подходят к внутренней поверхности кисти ближе всего – запястье, и это отдает небольшим заигрыванием со смертью: один неосторожный порез и кровь польется куда сильнее. Коле это нравится, потому что это серьезно, и это его сознательное решение. Конечно же, он никому об этом не говорит. Лезвия обрабатываются спиртом, и имеют свои четкие места: одно – в пенале, второе – в ящике стола, и третье за полкой в ванной, будто случайно завалилось, его не видно, только если не искать специально. К выпускному классу Николай уже крупный специалист по боли. Он хорошо знает, что такое self-harm, и даже пробовал иглу, маленький кухонный нож и скальпель. Но лезвие – лучше всего. Оно всегда с ним, потому что порой, как выясняет Коля, чтобы успокоиться резать руки совсем необязательно, достаточно нащупать прямоугольник в пенале. И еще, думает он с горькой мстительностью, в армию его теперь точно не возьмут. Fuck them all.

***

Коля совсем не удивляется, когда в очередной визит Яков Петрович извлекает из стоящего на полу сейфа бумаги, в которых с более близкого расстояния можно опознать тот злосчастный опросник. Вообще сейф – самый странный или, точнее, самый допотопный предмет из всей обстановки кабинета, и он бы не прочь спросить, почему Гуро не заменит его, но это неважно, и он обреченно косится на листки в руках психолога. - Узнаете? – спрашивает тот, и Коля смущенно кивает, предчувствуя, что предстоит не слишком приятное объяснение. - Думаю, будет не лишним, если мы пройдемся с вами по вашему тесту, Николай, - говорит Яков Петрович и направляется к софе – той самой, на которой обычно располагается в начале их сеансов Коля. Он послушно следует за Гуро, садится рядом, достаточно близко, чтобы видеть свои ответы, и достаточно далеко, чтобы сохранить вежливую дистанцию. Но как оказывается, этот выбор не только его. Потому что листки Гуро передает ему, а сам придвигается почти вплотную, обхватив рукой для равновесия лакированную спинку софы за спиной Яновского. Коля сглатывает, хотя и сам не знает отчего – от такой близости, черные штаны с безупречно отглаженными стрелками касаются ткани темных джинс, или оттого, что сейчас ему придется разбирать написанное – а если Коля хотя бы немного помнит верно, то в его глазах анализ грозит перерасти в добровольное аутодафе, где он сгорит со стыда. - Начнем? – риторически спрашивает Яков Петрович, и его голос, звучащий Николаю почти в самое ухо, такой неспешный и негромкий, что Коля даже вздыхает с осторожностью: слишком близко, слишком интимно, слишком... просто слишком. Он совсем не против, только страшно, пусть Коля и не знает, чего же он боится. - Имя и фамилия? – неостроумная шутка, но ему нужно что-то, чтобы развеять охватившее его напряжение. - С последнего листа, пожалуйста, - в голосе Якова Петровича слышится улыбка, и это так приятно, что Коля невольно начинает расслабляться, хотя его кидает в жар, и он надеется, что его лицо не заливает предательским багрянцем, и совсем не помогает то, что рука с перстнем сама так обыденно и спокойно переворачивает листы в его руке, отгибает последнюю страницу. Коля хмурится, потому что у него перед глазами какие-то графики, их точно не было, он бы запомнил. Уже из интереса он быстро пролистывает опросник – тот весь исчеркан.  Рядом с неразборчивым почерком Коли идут пометки зелеными чернилами – непонятные сочетания букв и баллы. Коля даже не удивляется цвету ручки, уверен, что услышит что-нибудь о негативном влиянии красного стержня, но это сейчас не главное. Местами рядом с баллами стоят вопросы или даже слова, а в конце идет любопытный подсчет и короткий вывод: «Дистимно-эмотивный тип». Коля понимает, что прочел это вслух, только когда улавливает краем глаза кивок Якова Петровича, и тот говорит: - Это неточный результат, Николай. Коля не знает, стоит ли этому радоваться, или нет. - Неточный? - переспрашивает он, косясь на сидящего рядом психолога. - Почему? Вместо ответа Гуро только мягко стукает пальцем по графе с надписью «Шкала искренности». - У вас показательная семерка, - объясняет он. - Если было бы восемь, то верить результатам нельзя было бы совсем. Не зная, что сказать, Коля хмыкает, и в ответ Гуро забирает у него листки, просматривает оставленные на полях собственные пометки. - Вот, - говорит он, глядя на Колю, - чисто для примера. В одном утверждении вы говорите, что боялись в детстве грозы или собак, но уже в другом вопросе, что никогда не боялись оставаться дома в одиночестве, - и он смотрит на юношу настолько вопросительно, что не стушеваться невозможно. Николай беззвучно вздыхает, глядя на сложенные на коленях собственные руки. Его вроде ни в чем не упрекают, но он так привык видеть подтекст в словах отца, что сейчас, когда Яков Петрович говорит, и при этом абсолютно спокоен, он внезапно понимает, на кого и какую роль примеряет. Открытие столь же оглушающее, и столь внезапное, и любые мысли о дистимности вылетают из головы. - Николай? – вопросительно зовет его Гуро, и он смотрит на психолога так, словно впервые видит. Проходит несколько секунд, прежде чем Коля отводит взгляд, у него в голове сумбур и нужно время переварить откровение, но черт его дери, если он станет об этом рассказывать. Неловко кашлянув, он кивает в сторону стола, где стоит остывающий чайник. - Можно еще чая? – интересуется он севшим голосом. Гуро кивает и поднимается, чтобы заварить свежий пакетик, но ничего не спрашивает. Повисшая тишина, показавшаяся бы Коле в другой раз напряженной, в этот раз словно глоток свежего воздуха. Когда в руках у Николая оказывается дымящаяся чашка, он уже достаточно спокоен, уже сумел отложить мысли «на потом». Все-таки будет совсем некрасиво, если он сейчас извинится и уйдет, да и второй раз проходить через разговор с опросником ему не хочется. На этот раз Яков Петрович садится в свое кресло, а не на софу рядом, и Коля даже немного рад такой передышке. - Учитывая балл по шкале искренности в первом тесте, а так же то, с каким интересом вы косились в листок – кажется, соседа слева? – имеет ли смысл говорить о том, что вы написали в письменной части? Беззвучно вздыхая, Коля качает головой. Но сказать все же что-то нужно: - Значит, все дело было в шкале искренности, - говорит он нарочито весело, и по его тону хорошо видно, что делает он это специально, бравируя, этакий пир во время чумы, - значит, именно так вы меня вычислили? – короткий смешок, - в следующий раз буду внимательнее. Гуро открыто вздыхает и пальцы левой руки отбивают барабанную дробь по колену: - Ну что мне с вами делать? – спрашивает он, подпирая рукой щеку, и сочетание всего его вида и голоса, которым задан вопрос, заставляет внутри Николая что-то сжаться. Это страшно и одновременно очень волнующе. - Что до того, как вы выразились, «как я вас вычислил», то ваш тест, - тут психолог легонько тряхнул зажатые в пальцах листки, - здесь не при чем. Скажем так: вы выдали себя раньше, чем я проверил опросник. На лице у Коли написано, должно быть, откровенное удивление, потому что Гуро продолжает: - Вы были единственным человеком не только на первом ряду, но и во всей аудитории, кто не проявил интереса к происходящему. Можно понять, если студент спит на ходу или чем-то сильно занят, но ваше игнорирование было столь демонстративно-подчеркнутым, что не заметить его было невозможно. - А, - тянет Коля, задумчиво кивая, и решается задать вопрос, - а если бы не это, то ничего бы не заметили? Яков Петрович смотрит на него несколько мгновений молча, прежде чем сказать: -  Яхонтовый вы мой, вы что же, весь университет собирались от меня бегать?