Все оттенки боли

В ночь, следующую за встречей с разбором опросника, Коля никак не может заснуть. Время за полночь, вроде даже и сделать успел все что хотел, но сна – ни в одном глазу. И дело даже не в пагубной привычке ложиться поздно, дело в другом. Закрыв глаза, Николай мысленно спрашивает себя, что его беспокоит, и подсознание чутко откликается, подсовывая ему, словно кадр из фильма, сидящего в кресле Гуро. Губы его двигаются, он что-то говорит, но в ушах у юноши звучит только одно: «яхонтовый вы мой...». Это обращение, такое странно-старомодное, сильно тревожит его. В попытке разобрать свои чувства по косточкам и докопаться до истины, чертыхнувшись, Коля лезет в смартфон, чтобы загуглить точное значение слова «яхонтовый». Просмотрев этимологию и употребление, Коля наконец находит нужное: перен., поэт. дорогой, драгоценный (в обращении к человеку) Выключив слепящий даже в ночном режиме экран, Коля еще долго лежит, уставившись взглядом в оклеенную светлыми обоями стену и размышляет. Он пытается решить, стоит ли понимать эти слова как снисходительные, в общем контексте, или нечто другое? Это «нечто другое» волнует его так же, как накрывшее в кабинете Гуро понимание совершенно иного рода. О нем он думал всю дорогу домой и еще долго после, фигурально выражаясь, вертел так и сяк, пытался понять – почему? – и, не находя ответа, по крайней мере того ответа, который бы его удовлетворил, думал снова и снова. И сейчас, опять наткнувшись на не идущую из головы мысль, со вздохом сел на кровати. Комната была погружена в темноту, но глаза привыкли, и он жил здесь уже несколько лет, достаточно, чтобы ориентироваться на ощупь. Поднявшись, он подошел к столу и, открыв нижний ящик, принялся шарить внутри. Там, под кипой учебников, которым не находилось места на полке и от которых грозило треснуть днище ящика, лежала старая тетрадь со стихами. Строго говоря, она не была такой уж старой, Коля писал в ней еще в этом году, но это было в школе, а ему казалось, что с того времени прошла целая вечность. Нырнув под занавеску, в слабом свете с освещенной улицы, он принялся переворачивать страницы. Тетрадь была толстой, часть стихов была написана от руки, ближе к концу попадались вклеенные распечатки. Среди написанного можно было легко отличить друг от друга два разных почерка: один почти каллиграфический, это был почерк Саши, конечно же, и другой, принадлежавший Коле Яновскому. По началу писать от руки было главным условием, но когда времени перед поступлением стало катастрофически не хватать, то появились белые печатные листы. Там были не только символисты, и не все строки шли только по-русски. Пролистывая тетрадь, Коля смотрел на названия, легко вспоминая содержание, но все, что ему попадалось на глаза, было не то. Наконец пошли пустые белые листы, и тетрадь закончилась. Коля нахмурился. Может, сам он и не был великим поэтом, но что у него точно было, так это вкус. Сейчас, пролистав бесполезную тетрадь, он внезапно понял, насколько скучен и однообразен был его собственный выбор. Если там и было что-то о людях, то скорее о женщинах, воспевание их нежности и чувственной красоты. И все это было так же прекрасно, вот только сейчас Коле хотелось чего-то, что бы смутно имело отношение к проницательным глазам, которые могут прочесть по лицу все без слов, и тонких сильных пальцах. В его воображении они были украшены, конечно же, перстнем. Разочарованный, Коля вернулся в кровать. На часах была половина второго, времени поспать оставалось не так уж много, и он предпринял последнюю попытку, спросив себя, стоит ли думать о человеке в такое время, когда тот скорее всего сам спит без задних ног?

***

На другое утро первое, что Коля услышал, занимая привычное место в первом ряду аудитории, был негромкий свист Бомгарта. - Ну? - вопросил он с энтузиазмом, поворачиваясь к достающему из сумки вещи сокашнику, - рассказывай. Его энтузиазм вызывал у Коли смутное раздражение, естественное для любого невыспавшегося человека. - Что рассказывать? – буркнул он, плюхаясь на стул и вешая сумку на спинку. Та сразу осела на пол из-за длинной лямки, но поправлять у Коли не было никаких сил, ни моральных, ни, как в том бородатом анекдоте, даже аморальных. - Кто она? – поинтересовался Лева, ничуть не смущенный собственной бестактностью. Ответом ему послужил сумрачный взгляд, но в итоге Коля просто вздохнул, накрывая ладонью лоб и пряча от яркого верхнего света глаза: - Лева, вот не до того сейчас, честное слово. К счастью, времени досаждать у Бомгарта было немного, но только когда в аудиторию бодрым шагом зашел Бинх, Коля обратил внимание на Тесака, пробирающегося к своему месту между ним и Оксаной. Он был настолько не в кондиции, что даже не заметил его отсутствие. Но показалось ли ему, или Тесак нырнул в аудиторию аккурат вместе с Бинхом?

***

К моменту встречи с Гуро Коля приходит в себя в достаточной мере, чтобы соображать. К сожалению, это совершенно не сказывается на его внешнем виде, так что когда после разрешительного «войдите» он ступает в кабинет, Гуро окидывает его одним долгим взглядом, прежде чем сказать только: - Так. И, не дожидаясь никаких просьб, ставит чайник, пока Коля, немного потоптавшись у входа и убедившись, что его никто не собирается отсылать из-за некондиции (он просто плохо осознает, насколько жалко выглядит со стороны), привычно проходит к софе. Сумка опускается на пол, и он присаживается. Когда перед глазами возникает чашка, он принимает ее бережно и с благодарностью делает первый глоток. Его обед в столовой и рядом не стоит с тем, что можно получить здесь, думает Коля, делая еще глоток. И дело не только в чае. Как хороший психолог, Гуро не спрашивает его почему он так выглядит – это в некотором роде очевидно, только задает наводящий вопрос: - Бессонная ночь? – спрашивает он, давая возможность как просто вежливо согласиться, так и рассказать подробности, если молодой человек этого захочет. Коля это понимает. Он широко кивает, не говоря ни слова, и только допив одним глотком чай, говорит: - Да, долго ворочался, никак не мог уснуть. - И часто это случается с вами? – интересуется Яков Петрович, но Яновский только трясет головой: - Не особенно, - говорит он, - не так. Я часто сижу допоздна – только в это время дома тихо, но чтобы сон не шел... – его фраза зависает в воздухе, и он качает головой. - Для этого есть какие-то особые причины? – спрашивает психолог напрямую, и несколько секунд, раздумывая над ответом, Коля просто бездумно смотрит на него. Если присмотреться, можно заметить тонкие морщинки возле глаз, в молодости он, должно быть, разбил немало сердец, думает Коля, вспоминая оксанино определение Гуро как «сердцееда». Но если бы спросили его, то он мог сказать, что возраст в данном случае идет только на пользу. «Придает шарма? – спрашивает он себя мысленно, и ему кажется, или его сердце бьется чуть быстрее?» - Да, - неожиданно даже для себя самого говорит он и, на секунду замерев от собственной смелости, решает идти ва-банк с гусарским лихачеством: - Просто понял кое-что о себе, вот и не мог переварить долго. Гуро хмыкает, складывает руки перед собой: - Что-то хорошее? – с улыбкой говорит он, принимая игру в «не будем упоминать слона». - Пожалуй, - говорит Коля задумчиво. – Это связано с другим человеком. Немного все усложняет. - Усложняет, - задумчиво тянет Яков Петрович, - но хорошее. - Да, - твердо говорит Коля. - Что ж, - говорит Гуро, откидываясь на спинку кресла, - тогда могу посоветовать вам держаться этого чувства и этого человека, если вы чувствуете, что вам это на пользу. - Непременно, - заверяет его Коля. На этом разговор ненадолго замирает, Гуро делает чашку чая для себя, а Николай следит за изящными движениями его пальцев, и пытается понять, догадался Яков Петрович, о ком шла речь, или нет. И что, если догадался? Как отреагировал? Он пытливо разглядывает спокойное лицо, но там нет никаких иных эмоций кроме дозволенных самим психологом. Не будь Коля так погружен в свои размышления, непременно бы позавидовал подобному самоконтролю и равновесию, сам-то он всегда был просто ветряной мельницей эмоций. - Поговорим о ваших сестрах, - неожиданно предлагает Гуро, и Коля удивленно выныривает из своих мыслей. - А что с ними? – озадаченно спрашивает он, удивленно глядя на Якова Петровича. - В прошлый раз вы описывали свой типичный день, - говорит Гуро, вопросительно глядя на Николая, и тот кивает в подтверждение, что да, помнит, - у вас уходит на них довольно много времени. - Я бы так не сказал, - пожимает плечами Коля, для него это в общем-то и не вопрос даже, - ну, про «уходит». Просто это звучит как-то... словно что-то, чего я делать не должен. Я их люблю, - говорит он очень коротко и почти скороговоркой, - и я должен помогать семье. «Потому что отца нет», - этого он не говорит, но невысказанное окончание фразы будто повисает в воздухе. - Нет, - тянет Гуро, вскинув руки в воздух в знак протеста, и через секунду Николай понимает, почему, - дело не в них самих, и не в вашем желании помогать. Дело в вашем отношении к этому. - В моем отношении? – переспрашивает Коля, ему кажется, что здесь у него все в порядке. Несколько мгновений Яков Петрович задумчиво смотрит на него, а затем, поднявшись из-за стола, пересаживается в кресло у софы, попутно кивая Николаю на ботинки. Уже без вздоха Коля снимает ботинки и укладывается на спину. Картина белого потолка для него теперь привычна, как и прикосновение головы к не слишком мягкой подушке. Собираясь поднять «психологическую» тему для обсуждения Гуро часто садится рядом, а сам он принимает горизонтальное положение, и это выглядит так, будто ему собираются делать операцию на мозге, хотя в некотором роде так и есть, и Колю начинает душить смех, который он, впрочем, не выпускает наружу, только губы растягиваются в кривоватой улыбке. Яков Петрович косится с интересом, но никак не комментирует, и это почти достойно вздоха. Потому что если бы он спросил, Коля бы ему рассказал о своих мыслях, ну окей, немного смущенно, но рассказал бы. - Вернемся к моменту смерти вашего отца, Николай, - говорит Гуро, и улыбка мгновенно пропадает с лица юноши. Образ полковника Яновского – не та вещь, над которой Коля может смеяться. Говорят, что военный – это диагноз, и в целом Коля не может не согласиться. По крайней мере, к его отцу это было применимо на сто процентов. Он вопросительно смотрит на Гуро, догадываясь, что это только отправная точка для копания в его мозгах, и в тайне желает как можно скорее отойти от нее. Ему приходится обстоятельно рассказать о смерти отца, ну, насколько он может. Он ерзает на софе, никак не может устроиться удобно, и голос у него какой-то сдавленный несмотря на все усилия выровнять его, будто кислорода не хватает. Обрисовывая картину для Якова Петровича, он сначала не понимает, зачем тому это нужно, но когда черед доходит до того, что было после, он понимает, что это было нужно не только для психолога. Потому что вслед за сухими деталями, высказанными в рубленных предложениях, начинает прорываться чудовищная, непонятно откуда взявшаяся волна эмоций. Период смерти отца был непростым для всех членов его семьи без исключения, и они все ходили немного пришибленные. И Коля уже и забыл, как много приходилось держать в себе, что невозможно было никому рассказать. В определенный момент он просто замолкает, чувствуя, как перехватывает горло спазм, и рыдать здесь снова он не готов. Ну и что, что Яков Петрович уже видел его в слезах и соплях, это не повод... Он садится на софе, обхватывает плечи руками и прикрывает глаза. Руки у него ходят ходуном, но он пока не знает, как с этим справиться, мысленно Коля пытается абстрагироваться от всего окружающего – от кабинета, от университета, от семьи, от человека напротив, даже от себя самого, потому что все это косвенно завязано в один тугой и неразрывный узел с теми воспоминаниями, которые причиняют ему так много боли. Он вздрагивает, когда его плечи осторожно обнимают чужие руки, тянут в сторону, и он невольно подается, и лишь ощутив под руками тепло, понимает, что его обнимают – очень бережно и осторожно. Рука проходится по спине и через водолазку он чувствует исходящее от нее тепло. - Коленька, - мягко зовет Яков Петрович, - тихо-тихо-тихо-тихо... Он говорит это так медленно, так тихо, почти шепотом, в самое ухо, что слоги сливаются в один сплошной звук, и это хорошо, Колю это убаюкивает, и он прикрывает глаза, бездумно прислоняясь лбом к чужому плечу. Вот так совершенно сторонняя тема, которая, как казалось самому Яновскому, уже в прошлом и не особо актуальна, становится детонатором. Сам он в смятении, и не может понять почему так произошло. Что же, все его прошлое – это сплошное минное поле, по которому Гуро будет пробираться, словно сапер? Когда дрожь начинает проходить, Коля неохотно отстраняется, он бы хотел сидеть так еще и еще, но у него есть вопросы. Яков Петрович его не удерживает, только рука по-прежнему обнимает плечи, и Коля ох как рад, что ему дарят подобную поддержку. Лицо Гуро совсем близко, в нескольких сантиметрах, и Коля отстраненно разглядывает его несколько минут, подбирая слова. - Что, - говорит он, с удивлением обнаруживая, насколько низкий у него голос от непролившихся слез, и на его губах появляется кривоватая, чуть вымученная улыбка, - так теперь всегда будет? Лишь произнеся вопрос, он чувствует, как исчезает с плеча рука, и на его лице наверняка можно заметить протестующее выражение, и он соображает, как именно прозвучали его слова. - Я имею ввиду, - торопится пояснить он, - все мои воспоминания... они все такие? Но уже поздно, он не просто видит, как Яков Петрович закидывает ногу на ногу в защитном жесте, который может прочитать даже Коля Яновский, он чувствует, как тот отстраняясь, закрывается. И от этого Коля готов сам себе влепить затрещину. - Нет, - говорит Гуро довольно спокойно, пальцы переплетены в замок на колене, и он поворачивается к юноше, - не думаю. У вас, Николай, без сомнения немало болезненных воспоминаний, обусловленных тонкой душевной организацией, но все же, - короткая, скупая улыбка краешком рта, - не все они будут для вас столь мучительны. Однако, - говорит он, и впервые от звучащего в его голосе профессионализма, который Коля внезапно остро ощущает и от которого у него идут мурашки по коже, - есть хорошие приемы, которые помогут вам справиться с волнением. Независимо от того, чем оно вызвано, - говорит Яков Петрович, и в последней фразе ему слышится подтекст, который он не может разгадать.